Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 49

Ловец притаился за деревом и поднял свою снайперскую винтовку с глушителем в боевое положение. Вот только, заглянуть еще и в оптику, чтобы прицелиться с помощью ПНН, не получалось. Стрелять было возможно, но неточно, навскидку, в ближнем бою. И он решил не рисковать, сделав жест рукой. Сержант Гаранин, который шел сзади со своим взводом, все понял. У него тоже был такой же прибор на каске. И Ловец лично научил сержанта им грамотно пользоваться накануне. Потому Гаранин сразу увидел жест командира сквозь темноту. Он передал шепотом приказ своим парням по цепи. И они пошли вперед. Крадучись, осторожно, вытащив ножи.

* * *

Именно в эти минуты в ночной тишине мимо роты Сидорова проходили в темноте молчаливые фигуры пехотинцев комбата Иванова. Их вели двое ротных: лейтенант Кузнецов и младший лейтенант Григорьев. Они понимали, что многие лягут вблизи немецкой траншеи. И все равно надо выполнять приказ, надо атаковать. Они, уже не однажды побывавшие под огнем, знали, чем, обычно, кончаются такие атаки.

Их перебросили с другого участка, где они много раз ходили в атаки против другой высоты, занятой немцами, но так и не смогли ее взять. И теперь их поредевшие роты снова кидали на штурм очередного холма. А им даже не написали в боевом приказе, где какие огневые средства расположены у немцев. И потому они шли вслепую.

Они должны были накопиться на плацдарме, удерживаемом ротой Сидорова, а потом начать атаку с рассветом после артподготовки. И еще им обещали, что огнем поддержат танки. Только они особо на помощь танкистов и не рассчитывали, потому что много раз уже видели, как горят танки под огнем немецких пушек. Да и какой толк от танков на такой заболоченной местности?

Ротным было понятно, что немцы такую важную и хорошо укрепленную высоту просто так не отдадут. Впереди перед траншеями мины и колючая проволока в три ряда. Когда ротные смотрели вперед в ночь, им казалось, что крутой скат холма уходит высоко, отчего этот холм выглядел для них настоящей горой, вставшей на пути. И их боевой дух сразу уменьшался, потому что они помнили, что на прошлом месте, где им тоже дали похожую боевую задачу, они вели тяжелые бои целую неделю, но не добились продвижения, не взяли высоту. И вот командование решило перебросить их на другое место, чтобы снова попробовать на прочность.

Там, на их прошлом месте, они понесли серьезные потери от плотного немецкого огня. Пулеметы на флангах. Минометы на закрытых позициях за обратным скатом. Пушки в капонирах. И все это стреляло по ним. Потому в ротах осталось по две трети от личного состава. И это уже после последнего пополнения. И ротные опасались, что и на этом участке огонь противника будет столь же плотным.

Они видели на карте, что высота 224,9 господствует над большим лесным массивом. И потому взять ее будет не просто. Немцы за такие холмы цепляются всеми силами. Единственное, что может принести победу — это внезапность. И они уже знали, что слева от них севернее возвышенности будет наступать рота десантников из какого-то особенного полка, присланного на подмогу чуть ли не самим Василевским. К тому же, разведка этих самых десантников уже ушла вперед и на их правом фланге.

Разведчики, вроде бы, как понимали ротные, должны обойти холм в темноте по полю, чтобы ударить на минометную батарею немцев, не давая ей бить по наступающим. Вот только, там, наверняка, у немцев все заминировано. Потому ротные пребывали в сомнениях. Но им было очень интересно, кто же ворвется в немецкую траншею первым. На чьем участке немцы не выдержат? Кто добьется успеха раньше? Десантники, пехотинцы или те самые разведчики, что пошли в обход?

* * *

Полина не спала. Она лежала на нарах в медпункте, укрытая шинелью, и смотрела в темноту. Рядом спала Валя, тихо посапывая. На соседних нарах дремали новые санинструкторы — Лена, Нина, Таня. Все они устали за день. Все они спали.

А Полина не могла. Она знала: Ловец уехал на передовую вместе с десантниками. Уехал без нее. Она не сказала ему ничего. Не попрощалась толком, не заплакала. Не попросила взять ее с собой. Она просто стояла у входа в медпункт и смотрела, как он уходит. Как его фигура растворяется в темноте. Как за ним идут десантники в маскхалатах. Как они исчезают в лесу в направлении замаскированных грузовиков.

А теперь она лежала и думала: «Почему он не взял меня? Почему оставил здесь? Я же нужна там. Я же могу помочь. Я же спасу…»

Она закрыла глаза. И почувствовала, как на них наворачиваются слезы.

— Поля, — почудился ей тихий голос Ловца.

Она вздрогнула. Открыла глаза. Вышла на воздух. Присела возле костра, который уже догорал. Она думала о своем, помешивая золу длинной веткой, чтобы снова костер разгорелся, когда внезапно рядом возникла Мазурская. В гимнастерке, в юбке и в сапогах, но без пилотки, с распущенными волосами. Бледная. Усталая. Без всякого выражения превосходства на лице.

— Ты не спишь, — сказала Мазурская, и это был не вопрос, а утверждение.

Полина подняла на нее глаза, вытерла слезы рукавом, проговорила:

— Не сплю. И что?

Мазурская присела на край бревна у костра. Посмотрела на нее внимательно. Потом сказала тихо:

— Я знаю, о чем ты думаешь. О нем. О Николае.

Полина отвернулась и пробурчала:

— Это не твое дело.

— Мое, — сказала Мазурская. — Потому что я тоже о нем думаю. И потому что я тоже не сплю. И потому что я тоже хотела бы быть там. Рядом с ним. На передовой. Но я — хирург. Мое место здесь. В полковом медпункте, где я могу спасать тех, кого привезут после боя. А не там, где я буду только мешать и глупо умирать под пулями.

Полина посмотрела на нее. В ее глазах было что-то, чего она не ожидала увидеть. Не превосходство. Не ирония. А понимание. И боль.

— Ты… — начала Полина, но не закончила.

— Я знаю, что ты меня не любишь, — сказала Мазурская. — Я знаю, что ты меня ревнуешь. Я знаю, что ты боишься, что я уведу его у тебя. Но я не собираюсь этого делать. Я уже говорила тебе. И я повторю. Я не претендую на него. Я просто… — она запнулась. — Я просто хочу, чтобы он выжил. И чтобы ты выжила. И чтобы все мы выжили. Потому что война — это не место для ревности. Война — это место для выживания.

Полина молчала. Она смотрела на Мазурскую. И чувствовала, как внутри опять что-то меняется. Менялось ее отношение к этой женщине. Внутри у Полины всколыхнулись чувства. Не любовь. Не дружба. Но что-то, похожее на уважение.

— Я боюсь, — призналась Поля тихо. — Я боюсь, что он не вернется. Я боюсь, что его убьют. И я боюсь, что я останусь одна…

Она замолчала. Слезы текли по ее щекам. Она не вытирала их. Мазурская взяла ее за руку. Крепко. Как когда-то брала ее за руку Маша, когда утешала. Как когда-то брала ее за руку Клавдия…

— Он вернется, — сказала Мазурская. — Он всегда возвращается. Ты же знаешь. Потому что он — Ловец. Потому что на его стороне удача. И потому что он знает: его любят и ждут.

* * *

В штабной кабинет вошел штурмбанфюрер Вердер. В руках — черная кожаная папка. На лице — та же холодная невозмутимая улыбка, что и всегда.

— Полк готов, Франц, — сказал он. — Тысяча триста человек. Отборные ветераны. Как ты и хотел. Каждый прошел спецподготовку. Есть даже кавалеристы для действий в труднодоступной местности. И новое оборудование. Все, что ты просил.

Зибер повернулся к нему, спросил:

— Когда выступаем?

— Завтра, — сказал Вердер. — На рассвете. Наша разведка сообщает, что русские взяли высоту 224,9 возле деревни Клины. И деревню тоже. Они прорвали нашу оборону на тех болотах. И сейчас движутся по междуречью маленьких речек, по самым топким местам. Мне кажется, что они направляются в сторону железной дороги между Сычевкой и Ржевом. Но куда точно, пока неизвестно.

Зибер кивнул. Он уже понял это. Он чувствовал, что Ловец снова начал свою хитрую игру. И он понимал, что пойдет Ловец к железной дороге, потому что больше идти в том районе просто некуда. И там он найдет самое слабое место, например, где железная дорога пересекает реку.