Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 45
Попаданец знал, что немцы, закончив разбираться с 1-м гвардейским кавкорпусом южнее Вязьмы в ходе операции «Ганновер», потом устроят 39-й котел. К началу июля армия будет отрезана, потому что немцы займут перемычку от Оленино до Белого. Части армии попробуют прорываться, но из окружения выйдет лишь десятая часть личного состава.
И Ловец собирался спасти эту армию от разгрома. Потому что в прошлой истории попаданца 39-ю армию немцы окружили и почти полностью уничтожили в той самой операции «Зейдлиц», состоявшейся сразу после операции «Ганновер». И он не хотел допускать повторения подобного разгрома. Он сам собирался нанести поражение немцам, используя силы 39-й армии. Уже обескровленной зимними и весенними боями, но еще вполне живой и боеспособной.
Чтобы доехать со всем нарядом сил передовой группы, с ротой десантников и с саперами, Ловцу пришлось позаимствовать «Студебеккеры» у зенитчиц. Поскольку основная автоколонна с остатками полка еще, конечно, не успела вернуться из Можайска в Нелидово, других машин на базе полка в лесу не осталось. Позавтракав, сразу выехали. Но, несмотря на, казалось бы, не слишком большое расстояние, менее восьмидесяти километров по прямой от Нелидово, до передовой на восточном фасе Холм-Жирковского выступа ехали долго и нудно, а прибыли на место только после обеда.
Машины тряслись на ухабах лесных дорог и часто застревали в грязи. Иногда их останавливали на постах, но предписание, имеющееся у Ловца, ни у кого из красноармейцев не вызывало вопросов. Да и перечить майору из ПО НКВД, передвигавшемуся на мощных ленд-лизовских грузовиках со своими десантниками и саперами, вооруженными каким-то необычным оружием, ППШ не с дисками, а с рожками, никто не осмеливался. И только один особенно въедливый лейтенант из расположения 934-го полка 256-й стрелковой дивизии заартачился, что, мол, не согласовано передвижение колонны со штабом 39-й армии.
Но, с командиром 934-го полка все-таки кое-как договорились. Ловец пообещал полковнику, что обязательно потом поедет в штаб армии и получит все необходимые согласования. Иногда попаданцу встречались такие бюрократы, что немцы с их знаменитой педантичностью, в сравнении с этими товарищами, казались просто несмышлеными детьми. На таких армейских любителей бумаг и параграфов все увещевания, что, мол, дело срочное и не будет ждать бумажной волокиты, действовали плохо. Но подписи Жукова и Василевского на предписании все-таки спасали положение. Когда подъехали к передовой, наткнувшись на пост полка, стоявшего впереди других по линии боевого соприкосновения с противником, их пропустили, потому что этот полк явно нуждался в пополнении.
Проехав еще с километр, наконец-то приехали в расположение 1259 стрелкового полка 381-й стрелковой дивизии. Полк держал плацдарм за речкой Обшей на ее восточном берегу в верхнем течении. Потому машины пришлось оставить в лесу перед речкой, а дальше переходить водную преграду вброд. Позиции полка расположились на противоположном берегу, в полосе шириной до трех километров от речки, и растянулись в лесистой местности с севера на юг на десять километров. Примерно перед центральной позицией полка справа находилась деревня Клины, слева было урочище Марьино, а посередине торчала та самая безымянная высота, обозначенная на карте 224,9.
Если смотреть с низины, в которой расположился сильно растянутый полк, то казалось, что холм довольно крутой. Возле его подножия по переднему скату шла немецкая траншея полного профиля с блиндажами и пулеметными дзотами. Метрах в ста за высотой по правому флангу начиналось поле, тянущееся на юг к деревне Клины. Дальше к полю вплотную подступал лес. От поля он поднимался на холм, покрыв его плотным сосняком и ельником, а на левом фланге этот лес переходил у подножия высоты в гнилую болотину с вязкой трясиной, тянущейся до самого урочища Марьино и дальше к крохотной деревеньке Марьино-Гараковка, расположенной севернее в нескольких километрах от высоты.
Деревня Клины сильно пострадала в ходе боев. Пленный немец, взятый сержантом Самойловым, рассказал, что там остались три разбитых избы и два развалившихся сарая. Все остальные постройки сгорели. Болотистый лес, который подходил к подножию высоты, простирался за этой деревней на большое пространство и доходил до того самого заболоченного междуречья Ракитни и Яблони, куда, собственно, и собирался прорываться Ловец.
Производя рекогносцировку, Ловец видел в бинокль, что немцы сидели над болотистой местностью перед речкой Обшей в сухой траншее, а красноармейцы 1259-го полка занимали оборону по опушке леса на плацдарме у реки, сидя в подтопленных окопах и землянках. Узнав, что какой-то посторонний майор производит рекогносцировку на их территории, сразу примчались выяснять отношения с Ловцом комполка, его штабные, два комбата и даже командиры рот. Но, когда поняли, что имеют дело с командиром, присланным им на помощь с силами целого полка десантников, сразу обрадовались и стали жаловаться, насколько у них все плохо. Что полк, уже потерявший в весенних боях почти половину личного состава и не получающий нормального снабжения, растянут по фронту на десять километров.
Ловец вместе с подполковником и прочими сопровождающими все-таки смог заняться рекогносцировкой. Несмотря на то, что все эти местные жалобщики на тяжелую жизнь передовой ему постоянно мешали, он старался не обращать внимания и делать свое дело. Он мало говорил сам, глядя в бинокль и делая пометки на карте. Но, слушал очень внимательно. Комполка, подполковник Александр Михайлович Волошин, сообщил, что завтра как раз планируется наступление. После короткого артналета до батальона пехоты пойдут в атаку на высоту.
Вот только, когда Ловец поговорил потом один на один с комбатом этого батальона майором Андреем Ивановым, то выяснилось, что в боевом приказе об огневых средствах противника ничего не сказано. Иванов пожаловался на непродуманность в действиях комполка. Оказалось, что его батальон, сильно потрепанный в боях, в наступление перекидывали на незнакомый участок, вместо того, чтобы послать в наступление на том участке, где бойцы батальона долгое время держали оборону и изучили каждый камень. Здесь же местность для них была совсем незнакомая.
Иванов жаловался:
— В тех местах, где мы подолгу сидели в обороне с марта, мы уже изучили огневые средства на переднем крае противника, ближние и дальние огневые позиции. Все точки, с которых били немцы, и все сектора обстрела. Но почему-то каждый раз при подготовке наступления нас перебрасывает наш комполка в совершенно незнакомое место. Возможно, у него есть какие-то свои соображения. Но, он ничего не говорит.
Когда Ловец спросил потом об этом комполка прямо, тот ответил, что делает так, чтобы бойцы не боялись двигаться вперед. А то, если они заранее знают, где находятся немецкие пулеметы, они туда не пойдут. Они побоятся атаковать и залягут, а то и побегут назад. Ловец не выдержал и высказал свое мнение подполковнику:
— Так что же получается, Александр Михайлович? Вы посылаете людей в лобовые штурмы на немецкие пулеметы и, при этом, хотите, чтобы эти люди не знали заранее, с какой стороны ждать пулеметной очереди? То есть, вы отправляете своих бойцов в бессмысленные непродуманные атаки, чтобы они наступали без понимания системы огня противника, как слепые? Это же прямое вредительство!
Волошин побледнел, потом покраснел, потом сказал зло:
— Какое же это вредительство, помилуйте, если все командиры, кого я знаю, так всегда делают, выполняя приказ командования наступать? Или вы хотите, чтобы красноармейцы побежали назад, а не вперед? Да если они будут заранее знать, сколько там у немцев пулеметов расставлено и сколько минометов припасено, то наши бойцы, призванные, в основном, из деревень и плохо обученные, сразу испугаются. А нам нельзя, товарищ майор, допускать паники среди личного состава. Нам нужно наступать любой ценой.
Попаданца покоробил такой ответ, и он задал неудобные вопросы:
— Так что же, по-вашему, товарищ подполковник, лучше тупо бросать людей на пулеметы, как пушечное мясо? А если личного состава на передовой не останется, то, что тогда будете делать?
