Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 43

Полина замерла.

— Не враг, значит? Кто же? Союзница? — переспросила она. — И ты ей веришь? Или она просто твоя любовница?

— Между нами ничего нет. Сейчас она сильно перебрала. Напилась спирта без закуски. Вот и полезла целоваться, — сказал Ловец. — А верю я ей, потому что она — врач. Потому что она спасла уже при мне немало жизней. Потому что она все-таки нашла в себе силы признаться, что писала доносы Берии. И потому что она очень нужна нашему полку, как опытный хирург.

Полина смотрела на него пристально. Потом перевела взгляд на Мазурскую. Та едва поднялась с помощью Николая и сидела на бревне, сгорбившись, с пустой фляжкой в руках. Она все слышала, но не поднимала глаз и молчала. Наверное, ей было стыдно за свое поведение.

Полина отошла на шаг. Вытерла слезы.

— Почему ты мне не сказал? — спросила она требовательно. — Почему ты скрыл от меня?

— Потому что это — не твоя личная тайна, — сказал Ловец. — Это — секретное дело. И еще я не хотел, чтобы ты волновалась. Но теперь ты знаешь. И теперь получается, что мы вместе знаем эту тайну: ты, я и она. И я очень прошу тебя, Поля, хранить ее тщательно.

Полина молчала, обдумывая его слова. Потом посмотрела на Мазурскую. В это мгновение она показалась ей просто жалкой и несчастной женщиной.

— Встань, Света, — сказала она наконец-то, переменив тон с обличительного на сострадательный. — Обопрись на меня, и я отведу тебя к твоей землянке. Нельзя, чтобы бойцы увидели нашего врача в таком виде.

Мазурская подняла голову. Медленно, шатаясь, она встала, опираясь на руку Полины. Фляжка выпала из ее рук. Упала на землю и осталась лежать. Полина взяла Светлану под локоть и повела. Лагерь спал. После тяжелого переезда бойцы отдыхали. Но, надежные караулы были выставлены по всему внешнему периметру. Они охраняли покой спящих в сотне метров за кустами. А возле землянок, выделенных для командиров и для медперсонала, никого не было. Потому пьянство Мазурской никто больше не заметил, и обе женщины прошли от костра к землянке, не встретив никого на пути.

— Я не люблю тебя, Света, — прямо сказала ей Полина по дороге. — Я ревную тебя к Коле. Я опасаюсь тебя. Ты — красивая, умная, образованная. Ты опытный врач и прекрасный хирург. В тебе есть все то, чего нет во мне, и о чем я мечтала. До войны я тоже хотела стать врачом, выучиться, получить хорошую должность. А Коля ценит в женщинах не только красоту, но и ум. И потому я завидую тебе и все время боюсь, что он выберет тебя…

Мазурская повернула голову. В ее глазах стояли слезы, когда она посмотрела на Полину прямо.

— Я не претендую на него, Поля, — проговорила она тихо все еще пьяным голосом. — Я знаю, что он любит тебя… Я знаю, что он никогда не выберет меня… Я просто опьянела… Ты разве не слышала, что врачи иногда хотят напиться до потери рассудка… В минуту слабости… Прости меня… Я рада, что ты захотела мне помочь… Что проводила… И что сказала мне откровенно, что обо мне думаешь…

Она запнулась. Потом добавила:

— И я больше не предам…

Полина довела Мазурскую до землянки, понимая, что она пьяная и едва держится на ногах. И разговаривать с таким пьяным человеком просто глупо. Но все-таки Поля не удержалась и сказала:

— Хорошо, я поверю тебе, Света. Пока поверю. Но, если ты предашь Колю снова или попробуешь его от меня увести, — я тебя убью. Сама. Своими руками. Не посмотрю, что ты моя начальница.

Мазурская взяла ее руку. Пожала. Слабо. Но искренне. Заглянула в глаза.

— Я не предам, — сказала она. — Никогда.

Ловец, загасив костер, шел сзади и смотрел на них при свете луны, пробивавшемся сквозь кроны сосен. На стройные фигуры двух женщин, которые полюбили его. Каждая по-своему. И он подумал: «Я не заслуживаю их. Ни одну из них. Но я должен их защитить. Обеих. Потому что они надеются на меня. И потому что они — часть моей жизни здесь, в сорок втором, часть моей войны».

Когда они остановились возле землянки Мазурской, он догнал их.

— Хватит пустых разговоров, — сказал он. — Идите спать. Обе. Это приказ. Завтра будет трудный день.

* * *

Полина кивнула. Мазурская — тоже. А Ловец пошел к своей землянке, не оглядываясь. Но, он не спал, а смотрел на карту при свете керосиновой лампы и думал о разведке. О той группе, которую отправил. О дороге вперед, на выступ. О болоте, через которое можно будет пробраться в обход немецких позиций. Он намечал маршрут для предстоящего выдвижения полка, для обходного маневра. А после возвращения разведгруппы он сам собирался поехать на рекогносцировку.

И тут он услышал шаги. Тихие. Осторожные. Легкие. Женские. Он поднял голову. На пороге палатки стояла Полина с распущенными волосами.

— Коля, — сказала она тихо. — Можно к тебе? Мне надо поговорить наедине.

Он кивнул. Она вошла. Села рядом на нары. Помолчала. Поправила волосы небрежным жестом. Потом сказала:

— Прости. Я не хотела этой сцены. Я не хотела ревновать. Я просто боюсь.

— Чего? Немцев? — спросил он, все еще глядя не на Полину, а на карту.

Она подошла ближе, бесцеремонно запустила руки в его волосы и ответила.

— Нет. Не немцев. Я боюсь, что потеряю тебя. Что ты уйдешь от меня. Что выберешь эту Светку или кого-то еще. Или… — она запнулась. — Или погибнешь. Как Клавдия. Как Маша. Как Угрюмов. Как Липшиц. Как Ветров. Как Афганец… Как погибли все те, кого мы уже похоронили на этой войне…

Ловец посмотрел на нее серьезно. Потом взял за руку.

— Поля, — сказал он тихо. — Я не уйду. Я не выберу Мазурскую. Потому что я выбрал тебя. Давно. Еще в тот момент, когда мы впервые встретились у деревни Иваники. Ты помнишь тот зимний день?

Она посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы. А она улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Я всегда помню, Коля, — прошептала она. — И я никогда не забуду.

Он обнял ее. Крепко. Она прижалась всем телом, села к нему на колени. И они страстно поцеловались.

* * *

А все это время в темноте леса крался за кустами Сурков. Он услышал почти все. И увидел многое. И он улыбался. Холодно. Недобро. Потому что теперь у него было еще больше материала для доноса. И еще больше причин ненавидеть Ловца. Он вернулся в свою землянку, зажег керосиновую лампу, достал блокнот и карандаш, начав писать очередную шифровку для Берии.

«Докладываю: сегодня поздним вечером у костра произошел важный разговор между майором Епифановым, военврачом Мазурской и санинструктором Макаровой. Мазурская призналась, что она — агент НКВД. Епифанов признался, что знал об этом с самого начала, потому что ему кто-то доложил. Мазурская сказала, что переходит на его сторону. Что она больше не будет писать доносы. Из этого я сделал однозначный вывод, что она предала наше дело. Полина Макарова сказала, что также знает о том, что Мазурская — секретный сотрудник НКВД. И она тоже на стороне Епифанова. Обе женщины любят его. И обе готовы выполнять его поручения, даже если они идут вразрез с политикой партии. Считаю, что Мазурская должна быть немедленно ликвидирована. Она слишком много знает. И она может поставить под угрозу всю операцию по разоблачению Епифанова. Жду дальнейших указаний».

Он закрыл блокнот. Убрал в карман. Посмотрел на землянку Ловца. И подумал: «Я вас достану. Всех предателей выведу на чистую воду. Рано или поздно». Он развернулся и ушел в темноту в сторону узла связи, чтобы передать шифровку.

А Ловец и Полина остались в землянке. Вдвоем. В тишине. В любви. Они были вместе. И это для них было главное в тот момент. И они не знали, что за ними наблюдают. Что за ними постоянно следит Сурков, за которым стоит сам Берия.

* * *

Когда рассвело, Ловец вышел из землянки на воздух. Он уже начал волноваться. Он понимал, что послал их в трудное место. В глубину выступа. Туда, где в эти дни был передний край. Но, к моменту, когда весь лагерь полка проснулся, ему доложили, что разведка вернулась.

А вскоре уже перед ним вытянулся сержант Самойлов и докладывал: