Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 42

— Хорошие, — ответил штурмбанфюрер.

Вердер сел на стул рядом и сказал:

— Наш агент в штабе 22-й русской армии сообщает, что Ловец прибыл в Нелидово. И он командует целым полком. Я писал рапорт Гиммлеру. И это сработало. Под твое командование тоже дают особую группу размером с полк. Много хороших солдат. Опытных снайперов и диверсантов. Даже кавалеристов выделяют для разведки в труднодоступной местности. И новое оборудование. Приборы ночного видения. Улучшенные, приспособленные к стрельбе. И новое оружие. «MKb-42 Haenel», слышал о таком? Его еще называют автоматический карабин «Хенель» под укороченный патрон Kurz 7,92×33. С таким набором ты снова сможешь охотиться на Ловца в лесах и на болотах.

Зибер усмехнулся. Криво. Его нос, сросшийся не совсем правильно, придавал лицу еще более хищное выражение, делая Зибера чем-то похожим на стервятника. Он проговорил:

— Наконец-то.

И в его голосе слышалось облегчение.

— Но, есть одно условие, — сказал Вердер. — Ты больше не будешь действовать так, чтобы самому идти впереди группы. Ты будешь командовать. Ты будешь думать. Ты будешь планировать. Ты будешь грамотно использовать людей. И не полезешь в драку сам.

Зибер замер. Потом кивнул.

— Я понимаю. Я больше не тот, кто может лезть в драку с кулаками. Я теперь тот, кто должен думать и командовать умно. По-другому мне теперь воевать просто не получится.

— Именно, — сказал Вердер. — И еще. У тебя будет верный помощник. Рон. Тот самый рыжий парень. Я проверил его походом в бордель. Та шлюха, к которой он ходил все эти дни, работает на меня. И все это время она по моему указанию проводила с Роном провокационные беседы. Но, он ни разу не сказал о тебе ничего плохого. Наоборот, хвалил твое мужество. И о фюрере он тоже ни одного плохого слова не сказал. Он надежен. И он готов идти за тобой хоть в огонь. Он будет прикрывать тебя. И он будет твоим порученцем.

Зибер кивнул и проговорил:

— Хорошо. Я согласен.

Он посмотрел на свои руки. На три пальца, которые не разгибались. И подумал: «Я пойду в леса под Ржев. Я найду Ловца. И убью. Даже если для этого мне придется использовать всех людей, которых мне дали. Даже если мне придется самому драться своими изуродованными руками».

* * *

В Москве на Лубянке Берия сидел за столом и читал донесение Суркова. Лицо его было спокойным. Но в глазах горел холодный огонь, когда он пробегал глазами по строкам: «…Полковой комиссар Воронцов в откровенном разговоре с майором Епифановым предположил, что Епифанов скрывает свое аристократическое происхождение. Епифанов отрицал, но отрицал слишком неуверенно. Комиссар приводил аргументы: „В вас есть что-то аристократическое. Это чувствуется в вашем воспитании. В вашей образованности. В ваших манерах вести себя. И даже говорите вы иначе. И командуете по-другому. По-умному…“»

Берия отложил бумагу. Задумался. Аристократическое происхождение. Это — версия. Поведение Епифанова, подмеченное комиссаром и Сурковым, — это зацепка. Если Епифанов потомок дворян, то это многое объясняет. Его образование. Его манеры. Его умение командовать. И его скрытность.

Лаврентий Павлович вызвал помощника и приказал:

— Поднимите архивы. Ищите все, что есть по дворянским родам. Особенно по тем, кто жил в Ленинграде до того, как город стал так называться. И особенно по тем, кто эмигрировал после революции. Мне нужны списки людей, попадающих под приметы майора Епифанова.

Помощник кивнул и ушел выполнять распоряжение. А Берия снова взял бумагу с рапортом Суркова. Он посмотрел на нее и подумал: «Епифанов. Кто же ты? И почему твое прошлое так тщательно скрыто?»

* * *

Мазурская подошла к Ловцу неожиданно. Поздно вечером он сидел один возле костра, когда все, устав с дороги, уже разошлись по палаткам, установленным на новом месте под Нелидово. В этот час в лесу стало тихо. Ветра не было. Птицы заснули.

До этого он заметил, что она стояла напротив входа в его землянку. Смотрела на него, когда он выходил. И в ее глазах было что-то, чего он не видел раньше. Какая-то новая решимость.

— Николай Семенович, — сказала она тихо, но твердо. — Мне нужно с вами поговорить.

Он кивнул. Показал на бревно рядом у костра.

— Садитесь, Светлана Андреевна.

Она села. Посмотрела на огонь. Помолчала. В руках у нее была фляжка. И она отпила оттуда. Ловец почувствовал запах спирта, поняв, что женщина пьяна. А она сказала:

— Я больше не могу так. Я не хочу быть агентом Берии. Я не могу писать ему доносы. Я не могу следить за вами. Я не могу… — она запнулась. — Я не хочу больше лгать. Я не знаю, что вы про меня думаете. Но я совестливая женщина. И меня сейчас мучает совесть…

Она осеклась, а Ловец посмотрел на нее пристально. Потом сказал:

— Я знаю. Я знал это с самого начала. С того момента, как вы пришли ко мне в штаб. Я уже знал, что вы — агент. Мне сообщили. Но я сразу понял, что вы не сможете долго лгать. Потому что вы — врач. А врач, обычно, спасает жизни. Он не должен предавать и клеветать на невиновных. И у врача обязательно есть совесть. Где-то внутри.

Мазурская посмотрела на него пьяными глазами и пододвинулась поближе. В ее глазах стояли слезы.

— Вы знали? — прошептала она. — И не прогнали меня?

— Не прогнал, — сказал Ловец. — Потому что вы нужны нашему полку. Вы — опытный хирург. Вы спасаете жизни. И еще. Потому что вы нашли в себе силы признаться. Только прошу вас, не пейте больше…

Мазурская вдруг схватила Ловца за руку, притянула к себе и поцеловала в губы.

Глава 22

И в этот момент появилась Полина, устроив сцену ревности. Она подошла бесшумно, словно кошка вынырнула из темноты между соснами. В руках она сжимала пилотку и выглядела растрепанной. Видимо, проснулась только что и выскочила из землянки на воздух. Или, может быть, не спала. Ждала. Следила за Ловцом, ожидая подходящий момент, чтобы подойти к нему, когда он будет один. Вот и подошла. А он не один.

— Ах, вот оно что! — выпалила она, и в ее голосе было столько горечи, что Ловец вздрогнул. — Значит, я была права. С самого начала права!

Мазурская обернулась. Ее пьяные глаза расширились.

— Полина Алексеевна, — проговорила она заплетающимся языком. — Это не то, что вы думаете…

— А что я думаю? — перебила Полина. Она сделала шаг вперед, и Ловец увидел, как сжались ее кулаки. — Что вы, товарищ военврач, сидите ночью у костра и целуетесь с моим мужчиной? С моим Колей? Пьяная? И о чем вы говорите? О том, как вы его любите? О том, как вы хотите его?

Мазурская попыталась встать, но не удержалась на ногах и упала рядом с бревном.

— Поля, — сказал Ловец, кинувшись поднимать Мазурскую. — Остановись. Ничего не было…

— Не было, значит⁈ Но я все видела своими глазами! — выкрикнула Полина, резко повернувшись к нему. Ее глаза блестели от слез. — Нет, Коля. Это ты остановись. Я все вижу. Я все знаю. Валя говорит, что Мазурская — сексот от НКВД. Она следит за тобой. Она пишет доносы. И она еще и хочет тебя, при этом! Хочет увести тебя у меня ради каких-то своих шпионских целей. Или просто ради забавы. А ты… Ты защищаешь ее! Ты целуешься с ней ночами у костра. Ты…

Она запнулась. Слезы потекли по ее щекам.

— Я думала, что ты любишь меня, — прошептала она. — Я думала, что я — твоя любовь. А ты…

Ловец подошел к ней. Взял за руки. Она попыталась вырваться, но он не отпустил.

— Поля, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Посмотри.

Она подняла на него глаза. И он увидел в них боль. Настоящую. Глубокую. Ту самую, которую он видел у нее, когда она лежала в госпитале в Можайске. Когда она бредила. Когда она звала его в бреду.

— Я знаю, что Мазурская писала доносы, — сказал он. — Мне доложили. Но я также знаю, что она больше доносы не пишет. Она пришла ко мне сама и повинилась. Ей стало стыдно. И она сказала, что не может больше лгать. Она — не враг.