Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 4
Берия снял пенсне, потер переносицу и спросил снова:
— А что его родители и родня?
Сурков сделал паузу, собираясь с мыслями, потом изложил:
— Согласно справке из ЗАГСа, родители Николая Епифанова числятся умершими в блокированном Ленинграде зимой от дистрофии. Друзей детства или родственников, которые могли бы его опознать, тоже не осталось в живых. Блокада и война убили их всех.
В кабинете повисла гнетущая тишина. Слышно было лишь тиканье настенных часов да стук пишущей машинки в приемной.
Берия медленно встал из-за стола и подошел к окну, глядя на серое московское дождливое небо.
— Блокада, — тихо произнес он, и в этом слове чувствовался холод. — Блокада — это страшно. Хаос, смерть, голод, бомбежки, пожары и уничтоженные архивы. Для честного человека это трагедия, которую трудно пережить. А для мошенника или шпиона — идеальное прикрытие. Удобная вещь, лейтенант, чтобы скрыть все следы. Невозможно допросить мертвых. Невозможно найти документы, которые сгорели в пожарах и в печках.
Он повернулся к Суркову, и в его внимательных серых глазах блеснул опасный огонек, когда он задал очередной вопрос:
— И что думаешь? Не поработал ли кто-то специально над сокрытием следов?
— Я считаю, товарищ Берия, что прошлое этого человека, то немногое, что сохранилось в документах, слишком чистое. И это вызывает подозрения, — твердо ответил Сурков. — У нормального человека всегда остаются осколки прошлого: друзья детства, однокашники, прежние подруги, какие-то справки, письма, родственники, живые свидетели. У Николая Епифанова — только сухие строчки в личном деле и смерть всех родных и друзей. Его прошлое нельзя проверить. И оно выглядит, как профессионально созданная легенда. Например, создать такую идеальную легенду мог своему сотруднику покойный майор госбезопасности Угрюмов, который был начальником этого самого Епифанова. Вот только, я не понимаю, зачем, с какой целью?
Берия усмехнулся. Ему понравился ход мыслей молодого лейтенанта. Он сказал:
— Хорошо, Сурков. Ты прав в одном: копать в Ленинграде сейчас бессмысленно. Блокадный хаос хранит секреты надежнее любого сейфа. Но, если прошлое этого майора скрыто за стеной смерти, мы будем искать улики против него в настоящем.
Берия вернулся к столу, взял со стопки документов картонную папку номерного «Дела», раскрыл ее и что-то прочитал. Потом закрыл, протянул лейтенанту и проговорил:
— Вот. Здесь данные на его нынешних сослуживцев. Ты уже допрашивал кого-нибудь из них?
Сурков сообщил:
— Я допросил в госпитале санинструктора Полину Макарову. Она говорит, что Епифанов — герой. Что он спас ее. Что он один убил больше немцев, чем целая рота.
Берия усмехнулся:
— Это я уже слышал. Все говорят, что он герой. Мне интересно другое. Не говорила ли она нечто необычное про него?
Сурков замялся и произнес:
— Она говорила, что собака Епифанова была необыкновенной. Что она не только понимала команды, но и сама спасала бойцов. Макарова сказала про собаку, что она… — он запнулся. — Что она была, как человек.
Берия посмотрел на него пристально, спросив удивленно:
— Как человек? Что это значит?
Сурков пожал плечами, проговорив:
— Не знаю, товарищ Берия. Может, она просто очень умная. А может…
— А может — что? — перебил Берия.
Сурков помолчал. Потом сказал:
— А может, товарищ Берия, эта собака была не просто собакой. Может, в ней жила душа человека.
Берия посмотрел на него очень внимательно. Потом усмехнулся:
— Душа? В собаке? Ты что, мистиком стал, Сурков?
Тот опустил глаза и ответил тихо:
— Нет, товарищ Берия. Просто еще один свидетель, сержант Чодо Баягиров, которого я тоже допросил в госпитале, говорит, что Епифанов разговаривал с собакой, как с человеком. И собака понимала его. И что в этой собаке человеческая душа. Так сказал этот Баягиров. Но, он, конечно, человек темный, лесной, необразованный, таежник из Приамурья, эвенк из семьи шамана… Потому, наверное, придумал про душу в собаке.
Берия усмехнулся и проговорил:
— Пусть и звучит смешно, но это тоже интересная деталь. Продолжай расследование. Найди всех, кто видел, как Епифанов разговаривал с собакой. И допроси их. Подробно. Я хочу знать, что именно он говорил. И как отвечала собака. Кстати, где она?
Лейтенант ответил:
— Я навел справки. Собаку Епифанова убили в сражении за Зубцов. У нее была кличка Афганец, а бойцы звали десантным псом. Говорят, бесстрашный пес был, мог находить минные поля и немцев с ног сбивать, а потом загрызать насмерть…
Берия хмыкнул и сказал:
— Хм, вот даже как! Значит и собака у Епифанова героическая. Даже, возможно, говорящая? Но ведь и ее теперь не спросить, потому что тоже погибла. Все вокруг этого майора мрут, даже собаки. Но, раз к его прошлому не подкопаться, значит, ищи дальше в настоящем. Если Епифанов действительно обладает уникальными знаниями, он неизбежно оставит следы в своих текущих действиях. Изучи его связи в действующей армии. Особенно тех, кто крутится вокруг него и этого «Объекта-12». Сержант Денисов, ученый Ильин, сам Габуния и образцы, доставленные туда покойным Угрюмовым, интересующие нас, теперь находятся внутри периметра охраны, установленного Василевским. И мы больше не имеем возможности с ними работать. Но Епифанов снаружи. Он не защищен Василевским. Сам этот Ловец, конечно, не промах. И подобраться к нему запросто тоже не получится, потому что, во-первых, он — профессионал, во-вторых, он подчиняется только Жукову, а в-третьих, и самое главное, — у нас на него ничего нет. Значит, найди слабое звено в его нынешнем окружении. Подошли к нему нашего надежного человека, который войдет в доверие к этому Ловцу неофициально. Если легенда прошлого непробиваема, мы взломаем эту его маскировку через настоящее, но мы все равно выведем его на чистую воду. Так что действуй дальше, товарищ лейтенант.
— Есть, товарищ Берия, — чеканно ответил Сурков, забирая папку. Он понял, на что намекает начальник, и был готов это исполнить.
Когда дверь за лейтенантом госбезопасности закрылась, Берия остался один. Он подошел к карте, висевшей на стене, и провел пальцем по линии Ржевско-Вяземского выступа, останавливая палец на маленькой точке городка Зубцова.
— Кто же ты, Епифанов, на самом деле? Ясно, что не обычный шпион или предатель. Человек, спасший целую армию под Вязьмой и взявший Зубцов, предателем быть не может. Значит, кто-то другой, кто-то необычный, — прошептал он. — Но, кто бы ты ни был, а я все равно докопаюсь до твоей сути. Война и блокада скрыли твое прошлое, но ничто не сможет скрыть твое настоящее. Мы посмотрим, насколько прочна твоя легенда, когда ты начнешь ошибаться. А ты обязательно начнешь. Все начинают.
Полигон встретил Ловца весенним солнцем и теплом. Он вышел из «Эмки» и остановился, не веря своим глазам. Зимой, когда он гонял здесь своих бойцов на лыжах перед заброской под Вязьму, все было другим. Белое поле, черные стволы сосен, сильный мороз, от которого ломило кости. Тогда здесь стояли палатки, дымили печурки, и Угрюмов, живой, со шрамом через всю левую щеку, ходил между бойцами и что-то говорил им тихо, проводил инструктаж с каждым, но так, что слышал только тот, к кому он обращался.
Теперь все было иначе. Снег сошел. Территория полигона поросла молодой, еще невысокой травой, и от этого казалась обычным лугом. Деревья по краям этого большого луга стояли зеленые, и в их кронах пели птицы, которые снова прилетели сюда, когда война откатилась дальше на запад. На лугу виднелись желтые цветы одуванчиков, а земля была мягкой и влажной. Она парила под солнцем на припеке и пахла весной. Палаток теперь нигде не было. Вместо них построили землянки, обложенные дерном. А поодаль возвышались те самые строения, напоминающие большие сараи, которые зимой использовались как склады лыж и прочего зимнего снаряжения.
Ловец стоял у машины, смотрел на этот весенний пейзаж и прислушивался к себе. Внутри было пусто. И в этой пустоте медленно поднималось что-то, чему он не мог дать названия. Не горечь. Не тоска. Возможно, усталость. Или нечто похожее, от чего хотелось сесть на землю и просто сидеть, слушать пение птиц, смотреть на цветы, никуда не идти, ничего не решать и ни с кем не воевать. Но, он понимал, что до Победы еще очень долго. А это значит, что воевать придется.
