Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 38

Ловец посмотрел на него внимательно, он понимал: Воронцов хочет сказать что-то важное. Но, он не любил пространных предисловий. Потому сразу спросил:

— И что вы хотите этим сказать, Дмитрий Сергеевич?

Воронцов посмотрел ему в глаза и произнес тихо:

— Я думаю, что вы тоже дворянин. Как и я. Но скрываете свое происхождение. Вы явно не из пролетариев и не из крестьян.

Ловец замер. Он смотрел на Воронцова и не знал, что ответить. Попаданец подумал: «Вот оно. Он догадался! Но не до конца. Он думает, что я скрываю дворянское происхождение. А я скрываю свое прошлое из будущего».

Он усмехнулся и сказал:

— Дмитрий Сергеевич, вы слишком много, наверное, читали романов. Я — обычный советский командир. Впрочем, вы угадали, что я не из рабочих и не из крестьян. Я из семьи служащих. Мой отец был бухгалтером. Моя мать — учительницей. Но, никаких дворян в моем роду не было.

Воронцов покачал головой:

— Нет, товарищ майор. Я чувствую. В вас есть что-то аристократическое. Это чувствуется в вашем воспитании. В вашей образованности. В ваших манерах вести себя. И даже говорите вы иначе. И командуете по-другому. По-умному. Вы пытаетесь все заранее предусмотреть, планируете развитие любой ситуации, словно продумываете шахматные ходы на несколько позиций вперед.

Он помолчал. Потом добавил:

— И в этом нет ничего плохого. Аристократизм не мешает искренне стараться построить справедливое общество. Ленин был из дворянской семьи. Дзержинский — тоже. Они не скрывали своего происхождения. И многие другие из тех, кто делал революцию, были дворянами. Они не отказывались от своего происхождения. Они использовали его. Свое образование. Свои знания. Свои способности. Для того, чтобы построить новый лучший мир. Более справедливый. Эти аристократы верно служили идее социальной справедливости.

Ловец посмотрел на него и подумал: «Вот оно. Воронцов — не просто агент Судоплатова под легендой комиссара. Он — думающий человек, умный аристократ из интеллектуальной элиты, а не из породы прожигателей жизни. Он скрывает свое прошлое. Как и я. Только мое прошлое — в будущем. А его — в прошлом». И попаданец чувствовал, как внутри у него меняется отношение к этому человеку. Он не ожидал, что Воронцов скажет все это так откровенно ему.

— Вы говорите так, словно сами в это верите, — сказал Ловец.

— Я верю, — кивнул Воронцов, проговорив четко, не пряча глаза. — Я верю в справедливость. В равенство и братство людей. В то, что мы строим лучшее будущее. Я служу России, служу народу. И я не считаю, что какое-либо происхождение мешает это делать.

Попаданец усмехнулся и сказал:

— Дмитрий Сергеевич, вы интересный человек. Я рад, что вы все-таки на моей стороне.

Воронцов кивнул:

— И я рад, Николай Семенович, что мы служим вместе. Я даже теперь, узнав вас получше, горжусь, что вы — командир нашего полка.

Они помолчали. Ели кашу. Смотрели на огонь. Думали о своем. А Ловец думал о том, что Воронцов — это живой осколок прежнего мира. Прежней России, которая изменилась после революции. Как изменилась страна и после 1991 года. Но не перестала от этого быть Родиной, которую надо защищать, независимо от названия.

Он посмотрел на Воронцова и подумал: «Мы оба скрываем свое прошлое. Я — прошлое из будущего. Ты — прошлое из прошлого. Но мы оба служим своему народу и своей стране».

* * *

Ни Ловец, ни Воронцов не знали, что в нескольких метрах от них за кустами стоял Сурков. Пообедав, он отошел от соседнего костра, чтобы отлить. И получилось так, что он услышал последнюю часть разговора. Его лицо было спокойным, но в глазах загорелся азарт заядлого службиста. Он застегнул ширинку, осторожно развернулся и тихо пошел к своей машине. Залез в кабину. Достал блокнот из своей сумки и начал писать зашифрованное донесение:

«Товарищ Берия. Докладываю о важном наблюдении. Полковой комиссар Воронцов в откровенном разговоре с майором Епифановым предположил, что Епифанов скрывает свое аристократическое происхождение. Епифанов отрицал, но отрицал слишком неуверенно. А комиссар приводил аргументы, он говорил: „Я чувствую. В вас есть что-то аристократическое. Это чувствуется в вашем воспитании. В вашей образованности. В ваших манерах вести себя. И даже говорите вы иначе. И командуете по-другому. По-умному. Вы пытаетесь все заранее предусмотреть, планируете развитие любой ситуации, словно продумываете шахматные ходы на несколько позиций вперед“. Учитывая наблюдения опытного комиссара, подмеченные им, подозреваю, что Епифанов действительно скрывает свое происхождение. Возможно, он — потомок дворян, которые были репрессированы в годы революции. Возможно, он связан с белым подпольем или с белой эмиграцией. Считаю необходимым проверить эту версию. Продолжаю наблюдение».

Он зашифровал текст в сообщение о сложной ситуации на дороге и задержке в пути, позвал своего радиста и приказал:

— Передай это в Москву. Лично товарищу Берии.

Связист кивнул и ушел. А Сурков думал о том, что эта новая версия, высказанная комиссаром, — еще одна зацепка. Еще один ключ к разгадке тайны Епифанова.

* * *

В это время в одной из машин медслужбы Полина вела свой дневник. Она сидела на скамье в кузове «Студебеккера», прижавшись к борту, пока другие обедали у костров, и писала карандашом в трофейной тетрадке в кожаном переплете, которую ей подарила Валя, когда она болела.

'Мы едем уже очень долго. Проехали сотни километров. По разбитым дорогам. По грязи. По болотам. По лесам. Мимо сожженных деревень.

Я раньше никогда не думала, что война — это не только бои. Это еще и вот это все. Бесконечная тряска в кузове грузовика. Бесконечные остановки, когда машины ломаются или застревают. Бесконечные переправы через речки, мосты через которые взорваны или просто разломаны.

Я устала. Я вся пропиталась запахом бензина, пота и мокрой земли. Моя гимнастерка и юбка грязные. Мои сапоги в глине по щиколотку. Мои руки в мозолях от того, что все последние дни я таскала ящики с медикаментами.

Но я не жалуюсь. Потому что рядом Валя. И Мазурская. И новые санинструкторы, которые только что прибыли к нам: молоденькая Лена из Рязани, серьезная Нина из Перми, веселая Таня из Воронежа. Мы сдружились за эти три дня. Мы делим друг с другом хлеб, чай, махорку. Мы поддерживаем друг друга.

Вот только Мазурская — другая. Она держится особняком. Ни с кем не сплетничает и не хихикает. Она — хирург и наша начальница. Она — слишком умная и слишком себе на уме. И она смотрит на Колю так, как я не хочу, чтобы она смотрела. Но я не ревную. Я доверяю Коле. Я знаю: он любит меня. А Мазурская: она просто красивая женщина. Но она не его женщина'.

Она закрыла тетрадку и спрятала в свою медицинскую сумку. Потом вылезла из машины и посмотрела на воду в реке, на другой берег, на дорогу, которая уходила дальше в неизвестность среди руин. И подумала: «Мы доедем. Мы обязательно доедем. И мы победим».

Глава 20

Пообедав вместе с комиссаром, Ловец пошел к реке, чтобы проверить, как продвигается переправа машин на пароме. За стеной обгоревших деревьев рощи возле разбитых домов виднелась кромка берега. Волга в верхнем течении была не слишком широка. Ее воды казались серыми. А городок на обоих берегах выглядел сильно израненным. Многие строения старинного монастыря были разрушены. Но жизнь вокруг все-таки теплилась.

Из руин выходили люди и брели куда-то по своим делам. Женщины. Старики. Дети. Все худые, изможденные, одетые в какую-то залатанную рванину. Внезапно к Ловцу подошел старик. Косматый и бородатый, сгорбленный, в рваном ватнике, он походил на бомжа. Остановился. Перекрестился. И заплакал.

— Родные… — прошептал он. — Пришли… Наконец-то пришли…

Ловец подошел к нему ближе, спросил:

— Как вас зовут, отец?

— Семен Петрович… — ответил старик. — Я здесь с внуками. Дочку мою немцы угнали на работы. Старшего сына убили. Младший на фронте. А мы вот выжили. Господь помог…