Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 32

Она кивнула и проговорила:

— Кажется, понимаю.

— Отлично, — сказал Ловец. — А теперь идите. И помните: если вы попытаетесь предать меня снова, — я узнаю. И тогда вам не поможет даже Берия.

Она встала. Собралась уходить, но остановилась и повернулась.

— Николай… — прошептала она. — Я не хотела… Я не думала, что все так получится…

Он посмотрел на нее. И в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Не гнев. Не презрение. А, может быть, жалость?

— Я знаю, Светлана, — сказал он тихо. — Я могу понять. Идите.

Она ушла. Ловец остался один. Он снова посмотрел на список. Провел пальцем по второй выделенной строке. «Воронцов Д. С.» теперь — он.

Ловец сам пошел в землянку политотдела. Дмитрий Воронцов после похорон все еще был в парадной форме, с орденом Красной Звезды на груди и с большими нашитыми красными звездами на рукавах. Лицо его было спокойным, но Ловец видел: он напряжен. Он тоже, возможно, догадывался, зачем явился Ловец.

— Товарищ майор, здравия желаю! — сказал он, поднимаясь навстречу из-за стола.

— Садитесь, Дмитрий Сергеевич, — сказал Ловец, усаживаясь на табурет напротив. — Разговор есть серьезный. И поговорим мы о вас и о вашей тайной деятельности.

Воронцов сел. Положил руки на стол поверх карты. Смотрел он спокойно, но в его глазах Ловец увидел то, что искал: страх, как и в глазах Мазурской. Ловец молчал, давая время Воронцову осознать. Он смотрел на комиссара, позволяя тишине давить. Минуты шли. И каждая новая словно была тяжелее.

Наконец Воронцов не выдержал и спросил:

— Товарищ командир полка, я не понимаю, что вы имеете в виду под обозначение «тайная деятельность»?

— Все вы понимаете, Дмитрий Сергеевич, — сказал Ловец тихо. — Знаете, у вас очень интересная биография. Очень интересная. Воронцов побледнел.

— Не понимаю, о чем вы… — пробормотал Воронцов.

— Понимаете, — перебил Ловец. — Вы — потомок графа Воронцова. Настоящего графа. А не крепостного крестьянина, как вы писали в анкетах все эти годы.

Воронцов замер. В его глазах появился ужас. Настоящий, неподдельный ужас.

— Откуда… — начал он, но не закончил.

— Откуда я знаю? — Ловец наклонился вперед. — От человека, который умер у меня на руках. Старшина Авдеенко. Мой водитель. Который, как выяснилось, работал на обоих: и на Суркова, и на Эйтингона. Старшина перед смертью рассказал мне все. Включая то, что вы, — агент Судоплатова и настоящий граф. Что вы следите за мной. Что вы доносите о каждом моем шаге.

Воронцов опустил глаза.

— Что вы хотите от меня? — прошептал он. — Они шантажировали меня. Мне некуда было деваться. Я поступил подло, но я не враг вам. Я понял, что вы достойный командир и по праву занимаете свое место. Я так им и написал… Хотите я застрелюсь прямо сейчас?

— Нет. Стреляться вам не нужно, — сказал Ловец спокойно. — Я хочу, чтобы вы продолжали писать отчеты для Эйтингона. Он обязательно пришлет нового связного. Но теперь вы будете писать то, что я вам скажу. Вы будете дезинформировать Судоплатова. Вы будете рассказывать ему то, что мне нужно, чтобы он знал.

Воронцов посмотрел на него долгим взглядом. Потом спросил:

— А если я откажусь?

Ловец усмехнулся.

— Тогда я расскажу Эйтингону, с которым знаком лично, что вы начали сомневаться. Что вы признались мне во всем. Что вы предали Судоплатова. И знаете, что он сделает с вами, Дмитрий Сергеевич? Он сделает так, что вас расстреляют. Как классового врага. Как потомка эксплуататоров. Как человека, который скрыл свое происхождение, совершив подлог, и внедрился в систему, сделав карьеру по партийной линии. Подозреваю, что вам это было не столь уж трудно. С вашим-то графским образованием.

Воронцов побледнел еще больше. Он понимал: Ловец прав. Он знал, на что способен Судоплатов.

— Хорошо, — прошептал он. — Я согласен работать на вас. Вы мне даже больше симпатичны.

Ловец проговорил:

— Отлично. Тогда начинаем прямо сейчас. Пишете Судоплатову, что я планирую операцию под Вязьмой. Что я собираюсь выдвинуться на помощь генералу Белову и вместе с его кавалерией, с десантниками и партизанами перерезать шоссе на Смоленск в районе Дорогобужа. Что полк выдвигается, как только закончится формирование.

Воронцов посмотрел на него с удивлением:

— Но это же неправда…

— Именно, — сказал Ловец. — Это дезинформация. Судоплатов будет готовить ловушку мне там. А мы в это время пойдем в другую сторону. Понимаете?

Воронцов кивнул. Он сказал, взглянув Ловцу в глаза:

— Понимаю. Но и вы постарайтесь понять меня. Я не хотел, чтобы все так получилось. Я не предатель. Внутри меня еще жива честь моего древнего рода.

— Я понимаю, Дмитрий Сергеевич, — сказал Ловец тихо. — Я понимаю, что вы — не предатель. Я понимаю, что вас заставили. Я понимаю, что вы, возможно, честный человек, который вынужден делать нечестные вещи, потому что времена такие сложные.

Он встал и вышел из землянки политотдела, сплошь завешенной кумачом и увешанной изображениями Ленина и Сталина, под которыми в свете керосиновой лампы сидел самый настоящий граф с орденом Красной Звезды на груди и с красными звездами на рукавах. «Вот же ирония судьбы. Причем, грустная ирония», — подумал попаданец, покидая помещение.

* * *

Закончив с Воронцовым, Ловец заглянул на узел связи. Там его ждал новый сюрприз. В очередной шифрограмме говорилось: «На должность начальника Особого отдела полка утвержден лейтенант ГБ Сурков». И подпись: «Начальник Особого отдела Западного фронта Цанава».

Суркова Ловцу подсовывали, вроде бы, вполне официально, через Цанаву. Но Ловец уже давно точно знал, что этот лейтенант госбезопасности работает на Берию. Докопаться до сотрудников Объекта-12 у Суркова не вышло, так его теперь перекинул Берия сюда, чтобы выведывать и раскапывать уже внутри полка.

Ловец знал: этот шпион будет самым крепким орешком. Потому что Сурков — это не Мазурская. И не Воронцов. Сурков, хоть и мерзкий тип, но он — профессионал. Кадровый чекист. Человек, который не сомневается в приказах начальства. Не колеблется. Не чувствует вины. Такого, как Сурков нельзя перевербовать. Суркова можно только устранить. Или обойти. И Ловец решил: он обойдет его, потому что ликвидация сулит еще большую конфронтацию с Лаврентием Павловичем. Попаданец вздохнул, понимая, что придется придумывать новый хитрый план.

* * *

Ловец уже вышел из помещения узла связи, когда его догнал дежурный связист:

— Товарищ майор, вам звонок. Из штаба фронта. Генерал Жуков на проводе.

Попаданец знал: если Жуков лично звонит, это может означать что угодно. И далеко не всегда что-то хорошее.

Он пошел к аппарату и взял трубку, сообщив:

— Майор Епифанов слушает.

В трубке раздался знакомый голос. Усталый, но твердый, как всегда:

— Епифанов? Это Жуков. Слушай внимательно. Я буду у тебя через час. Приеду лично.

Ловец замер, пробормотав:

— Товарищ генерал армии… Что-то случилось?

— Готовься к встрече, — отрезал Жуков. — И никому не говори. Это военная тайна. Понял?

— Так точно, товарищ генерал, — сказал попаданец, но Жуков уже повесил трубку.

Ловец стоял и смотрел на телефонный аппарат, думая, что, раз Жуков едет лично, значит, это — не просто инспекция, а нечто большее.

Он вышел из узла связи и посмотрел на полигон. На лес. На небо. На своих бойцов. И подумал: сейчас что-то изменится. Или он пойдет под Ржев. Или…

Он был готов ко всему. Даже к самому худшему. Даже к аресту. Впрочем, зачем Жукову его об аресте предупреждать? Значит, все-таки цель его приезда какая-то другая.

Через час на полигон въехали две черные автомашины. Из трофейного «Хорьха» вышел Жуков в парадной форме. С ним — двое помощников. Ловец встретил его у въезда на полигон возле поднятого шлагбаума, вытянулся, приложил руку к козырьку, как полагается, начал рапортовать:

— Товарищ генерал армии…