Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 30

Она бросила бумаги, вышла на воздух и смотрела на закат, думая о том, что не сдастся, что будет бороться. За Колю. За свое счастье. Хоть даже и с Мазурской. В этот момент к ней подошла Ольга Смирнова. Командир зенитчиц. Та самая, к которой Полина тоже приревновала Николая.

— Полина Алексеевна, — сказала Ольга тихо. — Можно вас на минуту?

Полина посмотрела на нее и нахмурилась.

— Что вам нужно, товарищ лейтенант? — спросила она холодно.

Ольга вздохнула. Она почувствовала, что чем-то не понравилась этой Полине, хотя и не могла понять, чем именно. Но ей все равно хотелось высказаться.

— Мне нужно поговорить о похоронах. О погибших девушках, — сказала она. — О тех, кого убило сегодня во время авианалета. Я не знаю, что делать. Я чувствую, что это моя вина. Я должна была лучше подготовить их. Лучше научить стрелять. Лучше защищать себя.

Полина посмотрела на нее. И вдруг поняла: Ольга — не соперница. Она человек с добрым сердцем, которое страдает и чувствует вину. Ведь она командует зенитчицами. И она очень переживает, что потеряла сегодня нескольких девушек.

И Полина почувствовала: Смирнова нуждается в помощи. Нуждается в подруге.

— Разумеется, давайте решим вопросы с похоронами, — сказала она мягче. — Расскажите мне все.

Ольга встала рядом и начала рассказывать о погибших зенитчицах. О том, как обучала этих девчонок. О том, как они стреляли в небо. О том, как они сегодня спасли полк от немецких самолетов. О том, как она чувствует себя виноватой. Полина слушала. И чувствовала: эта Ольга — не соперница. Ольга — союзница. И они могут помочь друг другу.

* * *

Ночью все вокруг грохотало и сверкало. Но не от взрывов, а от грозы. Похороны начались на рассвете. Небо хмурилось. Оно было не по-весеннему серым, низким, затянутым облаками, — таким, каким оно бывает после ночной грозы, когда воздух еще тяжел от влаги и пахнет мокрой землей. Нелетная погода позволяла устроить торжественное построение.

Гробы поставили в ряд на краю полигона, там, где была обособленная поляна, за которой начинался лес. Пять простых деревянных гробов для зенитчиц сколотили саперы из досок, оставшихся от разрушенных бомбами складов. На каждый гроб положили красное знамя.

Ловец стоял во главе представителей комсостава. Рядом — Воронцов, Мазурская, Полина, Ольга Смирнова, остальные командиры. Перед ними — десантники, зенитчицы, связисты, водители, снабженцы. Все, кто остался жив после вчерашнего налета.

Ольга Смирнова стояла прямо, сжав кулаки. Ее лицо было бледным, но сухим. Она не плакала. Она не могла позволить себе плакать. Она была командиром. И она должна была держать себя. И она держалась. Внешне. Но внутри нее все рушилось.

Она смотрела на гробы и видела лица своих девушек. Тех, с кем она вместе приехала на этот злополучный полигон. Тех, кто смеялся, кто пел песни, кто делился с ней своими историями из жизни разных мест большой страны, откуда приехали в часть эти девушки. И они встали к пушкам и стреляли в немецкие самолеты, не дрогнув, не испугавшись, не растерявшись.

Сержант Петрова — самая молодая из сержантов, девятнадцатилетняя дочь военного, которая с детства знала, что такое служба. Она погибла первой. Прямое попадание бомбы разметало расчет ее орудия. Ее даже не нашли целиком. Только отдельные куски тела.

Другая погибшая, рядовая Парфенова, москвичка, недавно окончившая школу, восемнадцатилетняя комсомолка с автозавода. Она погибла на посту возле звукоулавливателя, когда бомба упала рядом.

Третья — рядовая Старикова из-под Рязани, крестьянская дочь двадцати лет, привыкшая к тяжелому труду. Она пришла в армию, потому что хотела мстить за отца, погибшего в сорок первом. Она была заряжающей в расчете сержанта Петровой и погибла, когда их орудие перевернуло взрывной волной.

Четвертая — рядовая Новикова из Перми, связистка. Она только два дня назад отмечала девятнадцатилетие. Она погибла на посту связи возле звукоулавливателя. Осколок бомбы снес ей половину головы.

И пятая — рядовая Фролова из Тулы, самая старшая, двадцати двух лет. Она была подносчицей снарядов у того самого орудия Петровой, которое взлетело на воздух вместе с расчетом.

Пять девушек. Пять жизней. Пять гробов.

Ольга смотрела на них и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то, чему она не могла дать названия. Не горе. Не ярость. А что-то другое. Что-то тяжелое, давящее, от чего было трудно дышать. Она понимала: это вина. Вина командира. Вина того, кто не смог защитить своих подчиненных. Вина того, кто послал их на позиции, зная, что там они могут встретить смерть. Но Смирнова успокаивала себя: это больше не ее вина, а вина войны. Потому что война забирает лучших и не щадит никого. Ни мужчин, ни женщин. Ни молодых, ни старых.

Она сжала кулаки еще сильнее. И подняла голову. Потому что она — командир. И она должна держать себя перед строем бойцов, как положено, с прямой спиной и гордо поднятой головой.

Воронцов вышел вперед. Он залез на грузовик, задрапированный кумачом, где была устроена импровизированная трибуна. Он поднял руку, призывая к тишине, и посмотрел на гробы. Потом — на бойцов. Он знал, что должен сказать. Он знал, какие слова нужны. Он был комиссаром. И его работой было говорить нужные слова в нужные моменты. Но в этот момент он почувствовал: пышные речи не нужны. В этот момент нужнее простые слова правды.

— Товарищи бойцы, — сказал он тихо. — Сегодня мы хороним пять девушек. Пять зенитчиц. Они добровольно встали на защиту Родины. Они знали, что их ждет. Они знали, что будут стоять у пушек и стрелять в небо, под бомбежкой, под обстрелом. Они знали, что некоторые из них не вернутся. Но, они не побоялись.

Он помолчал. Потом продолжил:

— И они сделали свое дело. Они сбили три немецких самолета. Они подбили еще несколько. Они защитили полк и спасли сотни жизней. И они погибли, чтобы мы жили.

Он посмотрел на Ольгу:

— Товарищ лейтенант Смирнова. Ваши девушки — героини. Они выполнили свой долг до конца. И мы будем помнить их. Всегда будем помнить. Пока мы живы.

Он повернулся к строю:

— Вечная слава героиням!

— Вечная слава! — ответили бойцы.

Ловец стоял и смотрел на Воронцова. И он чувствовал: что-то тут не так. Он знал: Воронцов — агент Судоплатова. Он знал: Воронцов следит за ним. Он знал: Воронцов пишет доносы. Но сейчас Воронцов говорил искренне. Сейчас Воронцов говорил правду. Сейчас Воронцов все сказал правильно. Словно бы он и не предатель, а честный комиссар, который хоронит погибших.

И попаданец подумал: может быть, Авдеенко ошибался? Может быть, Воронцов — не такой уж предатель? Может быть, он — просто комиссар, который делает свою работу и только иногда пишет какие-нибудь доносы «для галочки», потому что его, например, чем-то шантажировал тот же Эйтингон? Но, Ловец отогнал эту мысль. Он не мог позволить себе доверять кому-либо. Он не мог позволить себе ошибиться.

Он посмотрел на Мазурскую. Она стояла рядом, бледная, с волосами, стянутыми в тугой узел и с сухими глазами. Она тоже не плакала. Она тоже держалась. Ей, наверное, было легче, как опытному хирургу, наблюдающему смерти людей много раз. И Ловец подумал: может быть, и она тоже не такая, как он подумал? Может быть, она просто женщина, которую Берия вынудил доносить? Но он снова отогнал подобную мысль. Он не мог позволить себе доверять. Никому. Даже красивой женщине.

Он посмотрел на Полину. Она стояла рядом, бледная, с красными глазами. Она плакала. Она не могла сдержать слез. Она смотрела на гробы и видела лица тех самых девушек, к которым она кинулась и пыталась спасти. Но, которых она не спасла. И Ловец почувствовал: он должен защитить ее. Он должен защитить всех, кого любит. Он должен — победить.

* * *

Красные знамена сняли и сложили. Гробы опустили в землю. Земля легла на крышки с глухим тяжелым звуком. После похорон бойцы разошлись по своим местам. И только свежие холмики остались на краю полигона — пять маленьких холмиков, под которыми лежали пять девушек, отдавших жизнь за полк. Троих погибших мужчин похоронили рядом. Но про них почти не говорили на траурном митинге. Потому что всех, даже бывалых фронтовиков, потрясла именно гибель молоденьких девушек.