Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 27

— Товарищ майор… — проговорил Авдеенко. — Мне нужно вам сказать важное…

— Говори, — ответил Ловец, приблизившись. — Я слушаю.

Авдеенко посмотрел на Валю. Потом — на Ловца. И прошептал:

— Можно нам поговорить минуту… Наедине…

Валентина посмотрела на Ловца. Он кивнул. Она вышла. Закрыла за собой дверь.

Ловец остался наедине с умирающим старшиной.

— Говори, — сказал он. — Я слушаю.

Авдеенко сглотнул кровь. И начал говорить.

— Товарищ майор… Я должен вам признаться… Я работал на них…

Ловец замер.

— На кого? — спросил он тихо. — На немцев?

— Нет. На Суркова… И на Эйтингона…

Ловец почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Сурков — это человек Берии. Эйтингон — это правая рука Судоплатова. Два ведомства. Две структуры. Две силы, которые следили за ним.

— Ты шпионил за мной? — спросил он.

Авдеенко кивнул и заговорил, но фразы давались ему трудно:

— Да… Я докладывал… О вас… О Полине… О всех… Кто к вам приходил… Что вы говорили… Что вы делали… И еще я был связным…

Ловец сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри него поднимается ярость. Но он сдержался. Он не мог кричать на умирающего человека.

— Зачем, старшина? — спросил он. — Зачем ты это делал?

Авдеенко посмотрел на него. И в его глазах стояли слезы. Он выдавливал из себя слова с трудом, прерывисто:

— Они… Они заставили… У меня семья… Жена… Двое детей… Они сказали, если я не буду докладывать… Они их отправят в лагерь… Про жену напишут, что она пособница троцкистов…

Он закашлялся, выплюнув кровь, и продолжил:

— Сурков пришел ко мне… После Зубцова… Сказал, что я должен докладывать… О вас… О вашей странности… О том, что вы знаете больше, чем должны…

Ловец кивнул. Он знал Суркова. Орлов предупреждал, что теперь он работал на Берию.

— А Эйтингон? — спросил он.

Старшина ответил:

— Потом… Пришел этот майор из разведки… Сказал, что все про меня знает. И потому я должен докладывать и ему… Что я должен следить… Не только за вами… Но и за Мазурской… И за Воронцовым…

Ловец замер и переспросил:

— За Мазурской? И за Воронцовым?

Авдеенко кивнул, продолжая свои признания:

— Да… Он сказал, что за ними надо наблюдать, а не только передавать от них записки куда надо… Они оба… Агенты… Сексоты…

Ловец почувствовал, как внутри него все холодеет. Он не знал, но подозревал. И вот теперь узнал наверняка.

Мазурская — агент Берии. Воронцов — агент Судоплатова. Пазл складывался. Два агента в его полку. Два человека, которые следят за ним. Которые доносят. Которые могут ему навредить.

— Почему ты мне это говоришь только сейчас? — спросил он. — Ты же был моим водителем. Мог предупредить раньше…

Авдеенко посмотрел на него. И в его глазах были вина, раскаяние. И что-то еще. Что-то, что Ловец не мог понять.

— Потому что я умираю… — прошептал Авдеенко. — И я не хочу умирать с этим… Я хочу, чтобы вы знали… Чтобы вы были осторожны… Они опасны… Оба…

Ловец кивнул. Он понял. Авдеенко — не просто связной специальных служб. Он — человек, который хотел искупить свою вину. Который захотел перед смертью, чтобы Ловец узнал правду. Чтобы он мог защититься.

— Простите меня… — прошептал Авдеенко. — Я не хотел… Но они заставили…

Ловец посмотрел на него. И почувствовал — не ярость. Не гнев. А жалость. Жалость к этому человеку, который стал пешкой в игре могущественных структур. Авдеенко был вынужден шпионить, чтобы защитить свою семью от высылки в лагерь. И теперь, умирая, он хотел искупить свою вину.

— Я прощаю тебя, брат, — сказал попаданец тихо. — Хорошо, что ты сказал правду. Лучше позже, чем никогда.

Авдеенко улыбнулся. И закрыл глаза. Его дыхание стало тише. И вдруг остановилось. Ловец сидел рядом с ним. И смотрел на его лицо. Спокойное. Освобожденное от боли. От всего. И думал: «Ты был хорошим шофером, Авдеенко. И хорошим человеком. Просто слабым. И обстоятельства сделали тебя предателем. Но ты уже искупил. Ценой жизни».

Глава 14

Майор Мартин Фрайнберг с трудом приземлился на аэродроме под Вязьмой. Его «Штука» была повреждена. Осколки зенитного снаряда попали в крыло. И самолет чудом дотянул до аэродрома. Всего эскадрилья потеряла три самолета. Трех пилотов и трех стрелков-радистов. И еще несколько машин были повреждены. Не только «Штуки» (Sturzkampfflugzeug) Junkers Ju 87, а и два истребителя прикрытия Messerschmitt Bf 109.

Он вышел из кабины, снял шлем и посмотрел на взлетную полосу. Там стояли Зибер и Вердер. Они ждали его. Фрайнберг подошел к ним. Его лицо было красным от ярости. Его глаза горели.

— Вы мне солгали! — крикнул он в лицо эсэсовцам. — Там были зенитки! Восемь зениток! И зенитные пулеметы! Я потерял три самолета! Трех опытных летчиков и столько же стрелков-радистов! Еще несколько машин получили серьезные повреждения!

Зибер побледнел. Он посмотрел на Вердера. Но штурмбанфюрер стоял спокойно, заложив руки за спину, и смотрел на Фрайнберга холодным оценивающим взглядом.

— Гауптштурмфюрер Зибер проверял полигон вчера утром, — сказал Вердер, не повышая голоса. — Вчера там не было зениток. Аэрофотосъемка это подтверждает, как подтверждает и пилот разведывательного самолета.

— А сегодня они были! — выкрикнул Фрайнберг, сжав кулаки. — Сегодня там были зенитки! И они стреляли! И они сбивали мои самолеты!

Вердер пожал плечами.

— Зенитки можно поставить за ночь, — сказал он. — Русские — не дураки. Они могли получить подкрепление. Это — война. Здесь все меняется очень быстро.

— Но вы мне сказали, что зениток нет! — Фрайнберг посмотрел на Зибера, продолжая кричать. — Вы сказали: «Их там нет. Я сам проверял». Вы мне солгали. И я напишу в рапорте о вашей вине за случившееся!

Зибер посмотрел на него с неприязнью, но ответил тихо, хотя в его голосе звучала сталь:

— Я не солгал. Вчера их там не было. Я сам летал и смотрел. Я сам фотографировал. Зениток точно не было.

— А сегодня были! — Фрайнберг снова повысил голос. — И я потерял людей! Трех отличных пилотов! Из-за вашей лжи!

Вердер поднял руку.

— Майор Фрайнберг, — сказал он спокойно. — Позвольте мне задать вам один вопрос.

Фрайнберг перевел взгляд на него и спросил раздраженно:

— Что еще?

— Если вы увидели зенитки, когда подлетели к цели, то почему вы не развернулись? — Вердер посмотрел ему в глаза, продолжая говорить спокойно. — Почему вы вовремя не ушли обратно на аэродром? Почему вы продолжили атаку? Почему вы не подумали об отступлении, чтобы спасти своих людей и самолеты?

Фрайнберг замер. Он посмотрел на Вердера и не смог ответить. Потому что Вердер был прав: он мог развернуться. Он имел такую возможность. Он мог увести эскадрилью. Он мог спасти своих летчиков от зенитного огня. Но, он не сделал этого. Он продолжил атаку. Он приказал бомбить. Он ввязался в бой. И он потерял самолеты.

— Честь офицера… Я не мог отступить… — сбивчиво проговорил майор. — Я дал слово, что нанесу удар…

Вердер усмехнулся. Криво и холодно.

— Честь офицера? — повторил он. — Красивые слова. Но, боюсь, мертвые пилоты не оценят эту вашу офицерскую честь. Их вдовы — не оценят. Их дети — не оценят. Они будут лишь проклинать вас, что не уберегли их близких.

Фрайнберг посмотрел на него зло. И в его глазах полыхала ярость. Но была в них и вина. И понимание той ошибки, которую он допустил.

Он понимал, что Вердер в чем-то прав. Он мог спасти своих пилотов, вовремя отдав приказ по радио разворачиваться. Но, он не сделал этого, не дал приказа ретироваться. Не спас их, а наоборот, бросил в бой под залпы русских зениток.

Потому что задета честь. Потому что дано слово. Потому что мешала гордость. И теперь три отличных пилота и стрелки-радисты, молодые парни, были мертвы или попали в плен к русским. Их семьи лишились кормильцев. Остались сироты. И все из-за его гордости.

— Вы в чем-то правы, — проговорил он тихо. — Возможно, я тоже виноват. Я мог отменить атаку. Но я не отменил. Я дрался.