Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 26

Мазурская посмотрела на лес, где до сих пор проводил учения по выживанию полк Ловца. И подумала: «Я не предала тебя, Николай. Я написала правду. И если за это меня снимут с должности или посадят, значит, так тому и быть. Но я не буду лгать. Не себе. И уж тем более — не ему».

Она повернулась и пошла в соседний сарай к своим прооперированным зенитчицам. Вскоре придут санитарные машины. И их нужно было подготовить к транспортировке в госпиталь. И она переключилась на размышления о тех, кто нуждался в ее помощи. О тех, ради кого она стала врачом.

* * *

Дмитрий Воронцов сидел в землянке. Штабной барак был разрушен бомбардировкой — прямое попадание бомбы превратило его в груду обломков. Теперь весь штаб полка размещался в нескольких землянках, наскоро вырытых в лесу. Землянка политотдела была маленькой, — с нарами, с походным столом, и с пустыми ящиками вместо табуреток. На столе горела керосиновая лампа. Комиссар смотрел в ее желтом свете на чистый лист в своем блокноте и думал.

Судоплатов ждал очередной отчет о действиях Епифанова. О его подозрительных действиях. О его тайнах. О том, что скрывает этот майор. Воронцов был внедрен в полк не просто как комиссар. Он был внедрен, как соглядатай, как секретный сотрудник, как шпион. Как наблюдатель. Как смотрящий. Как человек, который должен был выяснить: что еще интересного знает Епифанов? Откуда у него все эти знания? Почему он всегда на шаг впереди немцев? Почему он действует так, словно знает будущее?

И Воронцов не знал ответы. Он понимал, что не может узнать тайну Ловца быстро. Что, если и узнает, то, скорее всего, случайно. Если сам Ловец выдаст какую-то зацепку.

Он не знал, что Епифанов — попаданец из будущего. Он не знал про смартфон. Но он видел, что Епифанов — патриот своей страны. Настоящий. Искренний. Он не предатель. Он не немецкий шпион. Он не работает ни на англичан, ни на американцев, ни на кого-то еще. Он просто делает дело так, как положено на войне: без лишних согласований, без лишней бюрократии. Он просто очень талантливый командир. Гений войны. Возможно, если дать развиться его таланту, он может стать кем-то вроде нового Суворова. В любом случае, дар его полезный, потому что позволяет ему видеть то, что другие не видят и понимать то, что другие не понимают. И потому и кажется со стороны, словно он знает будущее.

Воронцов даже не мог написать, что Епифанов действует в чем-то подозрительно. Потому что это была бы ложь. А ложь — это то, чего он не мог себе позволить. Не потому что он был честным. Не потому что у него была совесть. А потому что он знал: если он так нагло солжет, то навсегда перестанет себя уважать. Его честь дворянина, которая все еще оставалась где-то внутри, запрятанная глубоко за все эти годы, которые он провел в постоянном страхе разоблачения своего чуждого классового происхождения, сопротивлялась отчаянно подобному вранью.

Но и Судоплатов тоже не прощал лжи. Судоплатов проверял каждое слово. Каждую букву. И если он обнаруживал ложь — он доставал папку. Ту самую папку, в которой лежали документы о настоящем происхождении Воронцова. О том, что он — потомок графа Воронцова. Настоящий граф. Классовый враг. А не потомок крепостных крестьян, как он говорил и писал в анкетах все эти годы после того, как подменил свои документы во время революционной смуты. Подменил, чтобы спастись, когда его графскую родню расстреливали в подвалах Петропавловской крепости революционные матросы.

Но, он не внедрялся специально в партаппарат, как утверждал Судоплатов. Он просто был грамотным. И всегда четко выполнял поручения. И никогда не отлынивал от трудных поручений. За что его и продвигали наверх, позволив дослужиться до должности полкового комиссара. Он не был виноват в этом. Он служил честно. И он считал, что служит России. А то, что страна сменила вывеску с Империи на Союз, — это никогда не было для Воронцова важным. Тем более, что Сталин казался ему правителем гораздо более сильным и полезным для державы, нежели царь Николай Второй. Потому своей совести Воронцов не врал, когда выступал с партийной пропагандой. Он хотел, чтобы родная страна была сильной. Пусть даже и красной.

Обдумав все еще раз, он начал писать очередную шифровку.

«Докладываю о ситуации в Особом отдельном десантно-штурмовом полку Епифанова. Майор Епифанов — патриот. Искренний, преданный Родине командир. За последние сутки он проявил исключительную прозорливость, рассредоточив личный состав по лесу перед бомбардировкой. Благодаря этому, потери полка оказались минимальными. Никаких подозрительных действий со стороны Епифанова не замечено. Он ведет себя как очень грамотный талантливый командир. Полк формируется, боевая учеба идет по плану. Епифанов пользуется авторитетом среди личного состава. Считаю, что его успехи объясняются не пресловутыми тайными знаниями или связями с иностранной разведкой, а просто выдающимся военным талантом. Таких командиров в Красной Армии немного, но они есть. Епифанов — один из них».

Дописав, он аккуратно вырвал лист из блокнота и спрятал в карман. Воронцов знал: этот отчет не понравится Судоплатову. Тот хотел знать о каких-нибудь подозрительных действиях. А он сейчас написал правду. Правду о том, что Епифанов — патриот и талантливый военный. Что в нем нет ничего подозрительного. Судоплатов будет не доволен. Но Воронцов не мог иначе.

Он посмотрел на керосиновую лампу. Пламя мерцало, отбрасывая тени на стены землянки. Он думал о Епифанове. О том, как тот четко планирует действия. О том, как он заботился о бойцах. О том, как он спас полк сегодня. И Воронцов подумал: «Я не предал тебя, Николай. Я просто буду писать правду. Я не собираюсь лгать».

Он встал. Вышел из землянки. Посмотрел на вечерний лес. На закатное небо. Сомнения все же терзали его. И он подумал: «Может быть, я ошибаюсь. Может быть, Епифанов что-то скрывает. Но, если даже и так, то я не могу это доказать. А лгать тоже не могу. Я не стану лгать. И это — мой выбор».

Он повернулся и пошел к своим бойцам. К тем, кто нуждался в комиссаре. К тем, кому он должен был поддерживать моральный дух. К тем, ради кого он нес свою комиссарскую службу.

* * *

Ловец сидел у нар, на которых лежал старшина Авдеенко. Тот был ранен во время бомбардировки, — пуля из немецкого пулемета во время обстрела с воздуха попала ему в живот, когда он пережидал авианалет в окопчике у ворот полигона. Его прооперировала Мазурская, но она не давала хороших прогнозов насчет старшины. Пуля серьезно повредила внутренние органы. Вскоре его должны были эвакуировать в госпиталь вместе с другими ранеными.

Авдеенко был мобилизован из резерва. Лет ему было под сорок. У него остались дома жена и двое детей где-то в Тамбове. Но он на войне прошел уже много, наматывая километры фронтовых дорог на колеса своего автомобиля еще с Минска, где возил какого-то штабного. Этот немногословный старшина многое пережил и преодолел.

Но Ловец знал: это — война. И она не выбирает, кто будет жить, а кто должен умереть. Она косит всех без разбора. Всех, кто попадает под ее пули, снаряды, бомбы и прочие орудия убийства. И все равно, Ловцу было тяжело смотреть, как Авдеенко умирает. Он подошел к нарам. Сел рядом, посмотрел в глаза умирающему.

— Держись, старшина. Держись, брат, — сказал попаданец тихо. — Сейчас военврач Мазурская закончит операции и придет к тебе. Посмотрит на твое состояние, сделает укол, облегчит…

Авдеенко посмотрел на Ловца. И улыбнулся сквозь боль.

— Товарищ майор… — прошептал он. — Не надо… Я знаю… Я уже готов к смерти…

Он закашлялся. Кровь пошла изо рта. Валя, которая присматривала здесь за ранеными после операций, подскочила, вытерла ему лицо влажной марлей, поправила подушку. Но Авдеенко оттолкнул ее слабой рукой.

— Оставь… — прошептал он. — Мне уже ничего не поможет…

Ловец смотрел на него пристально и видел в его глазах что-то, чего не мог понять. Какое-то странное облегчение. Словно Авдеенко ждал этого момента.