Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 25
У Полины кружилась голова от слабости, но она старалась быстро подавать инструменты. Она видела, как Мазурская находит осколок и извлекает его. Как убирает этот осколок, — маленький неровный кусочек металла, который чуть не убил эту девушку. Как пережимает поврежденный сосуд. Как останавливает кровь. Как ставит дренажную трубку. Как зашивает.
Это выглядело даже по-своему красиво. В каком-то страшном, жестоком смысле. Но красиво. Потому что Светлана Мазурская спасала жизнь своими руками, своим умением хирурга, своим талантом врача.
Полина смотрела на нее и думала: «Она не просто обычный хирург. Она — настоящий виртуоз. Она — словно художник в некотором роде. Только вместо кисти у нее скальпель. И вместо холста — человеческое тело. И она пишет на этом холсте жизнь, а не смерть». В эти минуты Поля хотела только одного: чтобы Мазурская успела. И она успела. Зенитчица выжила.
Ловец вышел из окопа. Он пошел по полигону, глядя на дымящиеся воронки и считая потери. Восемь убитых. Троих мужчин из караула у ворот полигона накрыло в окопе прямым попаданием бомбы. Четверо девушек погибли возле зениток. И еще одна — возле звукоулавливателя. Раненых, как всегда, оказалось больше. 17 человек. Из них шестеро десантников, которых задело шальными осколками. Остальные — зенитчицы.
Материальные потери тоже оказались немалыми. Два склада уничтожены. Три зенитки выведены из строя. Одна из них, перевернутая взрывом, не подлежала восстановлению. Одна из двух звукоулавливающих установок сгорела вместе с грузовиком, на котором она была смонтирована. Хорошо еще, что хоть медпункт остался цел. И это позволило медикам быстро оказать помощь раненым.
Девушки-зенитчицы справились. Они отразили авианалет. И главное было в том, что потери среди личного состава оказались не такими большими, как могли бы быть. Потому что попаданец вовремя подготовился к авианалету. Его полк в этот момент проводил учения в лесу, и все десантники были рассредоточены.
Погибших и пострадавших молодых зенитчиц Ловцу было очень жалко. Но, он понимал, что ничего не может с этим поделать. Раз уж они пришли на войну, значит должны быть готовы не только к боям, но и к потерям. На войне, как на войне. И никуда от этого не деться, пока идет эта проклятая война.
К нему подошел Воронцов. Он остановился и стоял с блокнотом в руках, тоже записывая потери карандашом.
— Сколько у тебя? — спросил Ловец.
Воронцов посмотрел на свой список и доложил:
— 8 убитых. 17 раненых. Но, если бы остальные были в палатках или на открытом месте, например, на плацу или на огневом рубеже, то мы потеряли бы во много раз больше.
Ловец кивнул и сказал:
— Значит, наши лесные учения не прошли даром.
Воронцов заметил:
— Так точно. Не прошли. Вы спасли всех нас этими учениями. Своим опытом. Своим… — он запнулся, подбирая слова. — Своим знанием.
Ловец покачал головой:
— Я не спас. Я просто понимал, что нужно делать. Рассредоточиться было логично при угрозе авианалета.
Он помолчал. Потом посмотрел в сторону зенитных позиций, откуда на носилках до сих пор выносили раненых девушек, и проговорил:
— Но потери все равно есть. И они — на мне. Я должен был предвидеть, что немецкие самолеты станут атаковать зенитки. Я должен был раньше организовать ПВО. Я должен был…
— Невозможно предвидеть все, — заметил Воронцов. — Удалось спасти почти весь личный состав полка. Вот что главное. А цена всегда есть. Война всегда берет свою цену.
Глава 13
Светлана Мазурская сидела в медпункте, в том самом сарае, который чудом уцелел во время бомбардировки. На столе перед ней лежал чистый лист бумаги, чернильница и перьевая ручка. Рядом — стакан с недопитым чаем, который давно остыл.
Она только что закончила последнюю операцию. Она спасла всех, кого можно было спасти. День выдался трудным. Десять часов назад она сделала первую операцию, спасла жизнь восемнадцатилетней зенитчице с пробитым легким. И потом весь день Мазурская простояла за операционным столом, спасая остальных раненых.
Она приказала медсестрам Полине и Вале, которые ей ассистировали, идти отдыхать. Потом переоделась в чистую одежду, в гимнастерку и в форменную юбку. И теперь она должна была написать отчет. Берия ждал доклада. Он ждал его регулярно. Каждые два дня она отправляла зашифрованное письмо с водителем. И она регулярно писала, докладывая о каждом действии майора Епифанова, которого за глаза все называли Ловцом, подразумевая, как она выяснила в неформальных разговорах, что он ловит удачу.
Но, сегодня с ней словно что-то случилось. Она сидела, смотрела на бумагу и не могла начать. Стальное перо зависло в ее руке. Чернила собрались на кончике и медленно стекали вниз, оставляя на листе кляксу. Она думала о Ловце. О том, как он стоял у реки в лунном свете и спрашивал ее: «Зачем вы это делаете?» О том, как он посмотрел на нее, — не с подозрением, не с гневом, а с какой-то странной мудростью во взгляде. Словно он видел ее насквозь.
Мазурская думала о Полине. О том, что эта молодая медсестра смотрела на нее с ненавистью и ревностью с первой минуты их знакомства. Но, все личное отошло на второй план, когда она самоотверженно побежала к раненым зенитчицам, едва услышав их крики, хотя сама едва держалась на ногах после тяжелой пневмонии. И Полина четко ассистировала ей во время операций: подавала инструменты, прижимала тампоны, вытирала пот со лба раненых.
Светлана задумалась и о зенитчицах. О тех, кто погиб сегодня утром. О тех, кто был ранен. О молодых девушках, которые встали к пушкам и стреляли в небо, не дрогнув, не испугавшись, не растерявшись. Они сбили немецкие самолеты и спасли весь полк. Она подумала и о Ловце. О том, что он поступил очень своевременно и грамотно, рассредоточив людей в лесу. Тем самым он спас сотни жизней. Он тоже. Не только зенитчицы. И она поняла, что не может лгать, потому что это будет предательство самой себя. Той себя, которая когда-то решила стать врачом, чтобы спасать жизни. Той себя, которая поклялась Гиппократу. Той себя, которая еще не стала такой же черствой, как Берия, хотя была его любовницей и спала с ним много раз.
Обдумав все, она взяла перо и начала писать, шифруя фразы под очередной рапорт в Главсанупр в Москве: 'Товарищ Берия. Докладываю о ситуации в Особом отдельном десантно-штурмовом полку под командованием Епифанова. Майор Епифанов действует профессионально. За последние сутки он проявил исключительную прозорливость. Предвидя вражеский авианалет, он заранее рассредоточил личный состав по лесу, замаскировал технику, оставив пустые палатки на лугу, как приманку для самолетов. Благодаря этому, во время сегодняшней бомбардировки потери среди личного состава полка оказались минимальными. Тогда как при нахождении в казармах потери могли бы составить более сотни человек.
Ничего подозрительного в действиях Епифанова пока не замечено. Он ведет себя как опытный, грамотный командир, заботящийся о жизнях своих подчиненных. Полк формируется, боевая учеба идет по плану. Епифанов пользуется безусловным авторитетом среди личного состава'.
Она поставила подпись. Свернула лист. Спрятала в карман гимнастерки, где хранила всегда эти отчеты перед отправкой через связного. Она знала: этот отчет не понравится Берии. Он хотел услышать о подозрительных действиях. О каких-то тайнах и заговорах. А она написала правду. Правду о том, что Ловец — это профессионал, который умеет просчитывать развитие ситуации, как мастер шахматной игры. Он спас полк. И в нем нет ничего подозрительного. Во всяком случае, пока не выявлено.
Светлана знала: это может не понравиться Берии. Но она не могла иначе. Она не хотела врать и выдумывать то, чего нет. Не занимался Ловец ничем предосудительным.
Она посмотрела на стакан с остывшим чаем. Взяла его. Выпила залпом. Чай был горьким. Но это была не та горечь, которую она чувствовала в душе. Она встала и вышла из медпункта на воздух. Посмотрела на вечернее небо. Оно было чистым. Золотистым. Без единого облачка. И вокруг стояла тишина. Как будто сегодня и не было бомбардировки. Как будто не погибли восемь человек. Как будто не кричали все утро раненые зенитчицы.
