Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 24
Ольга Смирнова видела, как падают «Штуки». Как они взрываются. Как горят вражеские самолеты. Она кричала команды. И она чувствовала: ее зенитчицы побеждают.
Бомбардировка и бой зенитного дивизиона с авиацией противника продолжались не более получаса. За это время немецкие самолеты сбросили свой смертоносный груз и расстреляли боекомплект. Но, в основном, бомбы падали на пустые палатки. На пустые землянки. На пустые склады.
Несколько бомб упали и на лес. То ли случайно, то ли немцам показалось, что они видят какие-то цели, то ли просто пилоты сбрасывали бомбы куда придется, опасаясь плотного огня зениток. Но, лес был огромным, а своих бойцов попаданец рассредоточил заранее. Учения по выживанию в лесу, объявленные Ловцом очень вовремя, спасли многие жизни. И потому немецкие бомбы попадали в лесу бесполезно, уничтожая лишь деревья и кусты.
Три «Юнкерса» были сбиты и упали. Еще столько же летающих машин получили повреждения, загорелись, но все-таки ушли. Молодые зенитчицы проявили храбрость и хорошую слаженность. Они стреляли достаточно точно. Девчата не дрогнули, не испугались, не растерялись, проявив себя стойкими бойцами. Они сделали то, что должны были сделать. Они защитили полигон, личный состав и имущество полка.
Когда последние самолеты улетели обратно на запад, над полигоном воцарилась тишина. Не та, что бывает перед грозой. Не та, что бывает в лесу на рассвете. А та, которая наступает после катастрофы. Та, в которой еще звенит в ушах от взрывов, и в которой слышно, как кричат раненые.
А раненые кричали на этот раз женскими голосами. Потому что от авианалета пострадали, в основном, зенитчицы. Полина услышала их крики. Она пряталась от бомб в окопе недалеко от медпункта, оборудованного в старом сарае, и переждала там налет, глядя в небо и закрывая уши руками от звуков разрывов. Но, кажется, в небе больше не было смерти. Только тишина. Только звон в ушах и те самые крики боли, которые так хорошо знал любой санинструктор на передовой.
Но, на этот раз кричали по-другому. Повсюду раздавались женские причитания, стоны и громкий плач. Полина бросилась вперед, подхватив свою медицинскую сумку. Она не думала о себе. Не думала о том, что вражеские самолеты могут снова вернуться. Не думала, что еще слишком слаба. Что едва держится на ногах. Что пневмония выпила из нее все силы.
Она просто бежала. Потому что там, впереди, кричали раненые девушки. И она должна была им помочь. Немедленно. Потому что каждый миг дорог, если идет борьба за жизнь раненого. Чтобы не допустить большой кровопотери, надо всегда действовать очень быстро. И Поля это отлично знала.
В ней сразу проснулся инстинкт медика. И она не обращала внимание, что сама кашляет, что ноги подкашиваются. Что в глазах темнеет от резких движений. Она собрала все силы и побежала вперед на крик. Казалось, ноги сами понесли ее. И она даже не запомнила, как оказалась около раненой девушки, которая лежала возле разбитой зенитки. Той самой, рядом с которой упала бомба.
Перед Полиной была совсем девчонка, — лет восемнадцать, не больше. С русыми косичками, которые выбились из-под пилотки. С пробитой осколком грудью, откуда вытекала кровь, пропитывая гимнастерку. Она смотрела на Полину широко раскрытыми глазами, — серыми, как весеннее небо перед грозой. И в этих глазах был страх. И боль. И слезы. И что-то еще. Что-то страшное, что Полина видела слишком часто на этой войне. Понимание неизбежности смерти. Понимание того, что это конец.
Полина опустилась рядом на колени. В грязь. В кровь. Она не чувствовала своей слабости. Она чувствовала только одно: она должна эту девушку спасти. Должна. Обязана. Потому что, если она не спасет ее, то уже не спасет никто.
— Тише, — сказала она, наклоняясь ближе. — Тише, милая. Я санинструктор. Я помогу.
Девушка не ответила. Только смотрела на нее. И Полина видела, как из ее рта пузырится кровь. Розовая пена. Осколок пробил легкое. Она знала, что это значит. Она видела это слишком часто. Как опытный санинструктор, Полина понимала: такие ранения очень опасные. Девушка, скорее всего, не выживет. Ей срочно нужен хирург. А без хирурга спасти невозможно. Без операции она скоро умрет.
Но, Полина все равно разорвала индивидуальный пакет. Наложила повязку. Прижала. Крепко. Чтобы дать раненой пожить еще немного.
— Валя! — закричала она, не поднимая головы. — Валя, сюда! Скорее!
Валя появилась рядом почти сразу. Она была бледной. Вся в земле. С грязными волосами, запачканными глиной. Ее засыпало в окопе во время налета от близкого взрыва бомбы. Но она все-таки осталась живой и даже без ранений. И она сразу поняла. Без слов. Без объяснений. Она опустилась рядом. Достала бинты. Начала помогать.
— Поля! — воскликнула она, глядя на подругу. — Ты сама еле жива. Вон, повязку как слабо наложила! Тебя саму еще надо долечивать.
— Некогда сейчас об этом думать, — ответила Полина, не отрывая рук от раны. — Потом. Все потом.
И они работали. Вдвоем. Перевязывали. Останавливали кровь. Успокаивали. Кричали. Звали на помощь. И Полина не чувствовала усталости. Она чувствовала досаду, что слаба и не может нормально выполнять свои обязанности, а еще злость на проклятых немцев, которые сбросили эти бомбы. Она злилась на войну, которая забирала не только мужчин, но и таких молодых девушек, как эти зенитчицы.
А потом она услышала голос. Спокойный. Четкий. Властный:
— Отойдите. Обе. Я врач.
Полина обернулась. Мазурская стояла рядом с ними, с волосами, забранными в тугой узел и убранными под пилотку. И в ее глазах не было паники. Не было страха. Не было той растерянности, которая охватывала большинство людей в такие моменты. А была холодная сосредоточенность. Та самая, которую Полина видела у хирургов в госпитале. Та самая, которая появляется у людей, привыкших резать плоть, спасая пациентов.
Мазурская опустилась рядом с раненой зенитчицей. Быстро осмотрела. Быстро оценила. Быстро приняла решение.
— Дыхание поверхностное. Воздух в плевральной полости, — сказала она, не поднимая головы. — Легкое повреждено. Нужно немедленно оперировать. Иначе скоро умрет.
Она посмотрела на Полину. И в ее взгляде не было ни иронии, ни превосходства, ни той холодной отстраненности, которую Полина так не любила. Было только желание помочь раненой.
— Санитаров сюда! — приказала Мазурская.
И тут же со всех сторон к ним стали подбегать девушки санинструкторы из зенитного дивизиона. И у них даже имелась своя фельдшерица.
Но, Мазурская командовала всеми:
— Тащите носилки! Быстрее! Несите ее в медпункт. Ко мне на стол. Готовьте дренаж. Срочно! А ты, Поля, будешь мне ассистировать.
Полина замерла. Она не любила эту женщину. Она ревновала ее к Коле. Поля хотела, чтобы эта Светлана поскорее исчезла из их жизни. Она мечтала, чтобы Мазурскую перевели куда-нибудь подальше, потому что она мешала Полине своим присутствием. Но, сейчас это все стало вдруг для Полины неважно. Сейчас самым важным для нее была эта раненая девушка. Ее рана. Ее жизнь, которая уходила из тела с каждым судорожным вздохом, с каждым пузырьком кровавой розовой пены.
— Спасите ее! Она такая молодая, — сказала Полина Мазурской и побежала в медпункт готовить операционную.
Мазурская работала быстро. Она разрезала гимнастерку девушки, обнажая грудь, залитую кровью. Рана была серьезная — осколок вошел под ключицей и ушел глубоко, пробив легкое. Кровь пузырилась розовой пеной. Полина подавала инструменты, борясь с собой, чтобы руки не дрожали. Но Мазурская не замечала ее состояния. Все ее внимание было поглощено раненой девушкой.
Длинные пальцы Светланы двигались четко, уверенно, как пальцы виртуозного пианиста. Она очистила рану, потом разрезала плоть, расширяя доступ. Кровь хлынула сильнее. Полина подала зажим, потом прижала тампон. Мазурская продолжала работать в импровизированной операционной, развернутой в сарае, так уверенно, словно находилась у себя в лучшей клинике Москвы. Ее голос был спокоен. Ее движения — точны.
