Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 18

— Смотрите, — сказал пилот в наушнике внутренней связи. — Вон там. На дороге в прифронтовой полосе. Большая гужевая колонна. Много телег с лошадьми. Двигаются на восток от фронта. Наверное, вывозят что-то. Возможно, раненых.

Зибер посмотрел. Он увидел эту колонну. Он нашел на карте координаты и передал их по радио. Через двадцать минут по этой медленной длинной колонне ударят «Штуки». Или дальнобойная артиллерия. Он не знал, что именно решат в штабе. Но он знал, что гужевая колонна не дойдет.

Он смотрел на землю и думал: «Это война. Жестокость подразумевается. Это то, что мы обязаны делать, потому что мы, немцы, воюем с русскими. Потому мы их убиваем и уничтожаем их материальные ценности. Чтобы победить. Или умереть».

Но, он не чувствовал радости. Он не чувствовал гордости. Он чувствовал только пустоту. Ту самую пустоту, которая поселилась в нем после смерти брата. Ту самую, которую он пытался заполнить местью.

* * *

Вскоре, если судить по карте и по показаниям компаса, они уже приближались к заданному квадрату.

— Цель впереди, — сказал пилот. — Вижу район полигона.

Зибер прильнул к биноклю. Он увидел цели. Там был большой луг. А на нем — наблюдательные вышки, казармы, сараи, палатки, землянки, грузовики и множество русских солдат. Он видел расположение полка. Но, он не видел Ловца. Не мог его разглядеть с такой высоты.

Он смотрел на цель своего полета и чувствовал, как внутри поднимается ярость. Та самая ярость, которая гнала его вперед. Та самая, которая не давала ему спать. Та самая, которая заставляла его постоянно идти на риск перед тем, как он попал в госпиталь с ранениями рук.

— Вот ты где, — прошептал он. — Вот где твое логово, проклятый Ловец.

Он нанес на карту координаты. Он отметил казармы. Он отметил сараи-склады. Отметил окопы учебного огневого рубежа перед дорогой. Отметил все интересное, что увидел с высоты. И подумал: «Завтра утром наши самолеты прилетят сюда снова. Но не разведывательные, а боевые. И они будут бомбить».

Зибер смотрел вниз, фотографировал полигон и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Не ярость. Не ненависть. А нечто другое. Что-то, что было хуже. И в чем он боялся признаться самому себе. Уважение. И это было странно. Это было неправильно. Но это было.

Несмотря на все это противостояние и желание мести за брата, Зибер уважал Ловца. Уважал его, как профессионала. Как опытного командира. Как человека, который делал на войне то, что должен: беспощадно убивал врагов.

Усилием воли Зибер отогнал эту мысль. Он не мог себе позволить уважать врага. Он не мог себе позволить сомневаться. Он должен был убить Ловца. Ради брата. Ради себя. Ради Германии. И он собирался сделать это.

Летчик прервал его мысли, сообщив, что высота полета 3000 метров.

— Мы получили данные, — сказал ему Зибер. — Их достаточно для подготовки авиаудара. Возвращаемся.

Самолет развернулся. Он полетел на запад. Обратно к Вязьме. Снова не встретив никакого противодействия над линией фронта, они благополучно приземлились на аэродроме.

* * *

Воронцов сидел в своей палатке и думал о том, как писать доклад. Он вынашивал эту мысль уже второй час, но никак не мог решить, что же написать в этом докладе. Слова не шли. Мысли путались.

Он думал о Ловце. О том, как этот человек умело командует формирующимся полком. Как он грамотно проводит учения. Как заботится о бойцах. Как он разговаривает с ними, как он смотрит на них, — не как на безликую живую силу, а как на людей.

Воронцов знал, что должен доложить. Судоплатов ждал. Судоплатов требовал регулярные донесения. Судоплатов держал в руках его тайну. И Воронцов ненавидел себя за то, что делает. Но он также знал: если он не станет делать то, о чем Судоплатов просит, то его расстреляют. Как врага народа. Как потомка графа. Как классово чуждого элемента, который намеренно скрыл свое происхождение, чтобы пробраться в партаппарат.

Он снова взял карандаш и написал условленным шифром. Но смысл был такой: «Докладываю: майор Епифанов формирует полк. Занимается боевой учебой с теми, кто уже прибыл на полигон. Пока ничего особенного в его действиях не замечено. Сам Епифанов — опытный командир, пользуется авторитетом…»

Он остановился, понимая, что это было не то, что нужно Судоплатову. Ему нужно было другое. Что-то вроде: «Епифанов скрывает что-то. Он знает больше, чем говорит. Он подозрительно осведомлен о планах немцев. Возможно, как-то с ними связан. Продолжаю наблюдение. Пытаюсь завязать отношения с санинструктором Полиной Макаровой, которая близка к Епифанову».

Воронцов не хотел писать такое, но ему приходилось, хотя он и понимал, что пишет поклеп, что Епифанов вовсе не похож на агента немцев. Но, Воронцову не оставалось ничего иного, как лгать в доносе. Что же касается Полины, то она, действительно, ему понравилась.

Он отложил карандаш, зашифровав свою записку под обычное письмо жене в Москву. Воронцов отдал это письмо связному из взвода снабжения. Этот старшина постоянно ездил за пределы полигона. Потом комиссар сел на лавку в углу сарая, в котором разместился его политотдел, закрыл лицо руками и просидел так, наверное, целый час.

* * *

После обеда Ловец стоял на НП и смотрел в небо. Оно было ясным, голубым, весенним. Высоким. И пока пустым. И это его тревожило. Нет никакого прикрытия со стороны своей авиации. Нет никакой системы ПВО. А если немцы прилетят? Он посмотрел на полигон. Казармы. Палатки. Землянки. Склады. Штаб. Медпункт. Все это казалось слишком уязвимым с воздуха.

Он спустился с вышки и пошел к штабу. Воронцов сидел за столом и что-то писал. Увидев Ловца, он поднял голову и спросил:

— Товарищ майор? Что-то случилось?

Ловец сел напротив. Помолчал. Потом сказал:

— Вот скажи мне, Дмитрий Сергеевич. Что ты видишь, когда смотришь на наш полигон?

Воронцов отложил карандаш и задумался, потом проговорил:

— Я вижу военный лагерь. Бойцов. Подготовку…

— А что ты не видишь? — спросил Ловец.

Воронцов помолчал. Потом сказал:

— Я не вижу ПВО. У нас нет зениток. Нет даже пулеметов на треногах, которые могут стрелять по самолетам. Нет ничего, что могло бы защитить нас с воздуха.

Ловец кивнул.

— Ты прав, — сказал он. — У нас нет ПВО. А полигон — это большая цель. Его хорошо видно с воздуха. Немцы могут узнать через свою агентуру, что здесь формируется полк. И тогда они прилетят бомбить.

Воронцов побледнел и пробормотал:

— Что же делать?

— Думать, где взять ПВО, — ответил Ловец. — И действовать.

Он встал и пошел к узлу связи. Дежурный связист сидел у коммутатора. Ловец подошел к нему и приказал:

— Дай мне штаб Западного фронта. Жукова. Лично.

Связист кивнул. Он начал переключать тумблеры на пульте и переставлять провода. Через минуту в трубке раздался голос:

— Штаб Западного фронта. Дежурный.

Ловец сказал:

— Майор Епифанов. Соедините меня с товарищем Жуковым. Срочно.

В трубке что-то щелкнуло. Потом раздался голос. Знакомый. Усталый. Но твердый.

— Епифанов? Это ты? Что случилось?

— Товарищ генерал армии, — сказал Ловец. — У меня проблема. У полигона нет ПВО. Ни зенитной артиллерии. Ни зенитных пулеметов. Ничего нет против налетов авиации. А погода стоит ясная. Если немцы прилетят — они нас разбомбят. И полк погибнет на этапе формирования.

В трубке повисло молчание. Потом Жуков сказал:

— Ты уверен?

Ловец подтвердил:

— Уверен, товарищ генерал. Нет ничего. Мы как на ладони. И немцы могут нанести удар с воздуха в любой момент.

Жуков снова помолчал. Ловец слышал, как он дышит. Словно это были звуки того, как он думает. Как он решает.

— Хорошо, — сказал наконец Жуков. — Я понял. Будут тебе зенитки.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал Ловец.

Жуков повесил трубку. А Ловец вышел из узла связи с надеждой, что Жуков сделает то, что обещал. И побыстрее. Ведь атака с воздуха могла произойти когда угодно.