Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 17
— Да. Похоже, что там Ловец. И нам нужно его достать, — сказал он тихо.
Вердер посмотрел на него и спросил:
— У вас есть какие-то предложения, как достать?
Зибер ткнул карандашом в карту и сказал:
— Необходима массированная бомбардировка. Воздушная ударная операция. На упреждение. Если мы нанесем удар по полигону, мы уничтожим людей Ловца. Мы уничтожим его базу. Мы нанесем ему ущерб, от которого он не оправится быстро. И тогда, если даже он сам не пострадает, у нас появится больше времени, чтобы точно выяснить через агентуру направление удара, который он нам готовит. Чтобы подготовить ловушку.
Вердер задумался. Он посмотрел на карту. Потом на Зибера. Потом снова на карту.
— Это риск, — сказал он. — Бомбардировщики — это не танки. Их не так уж много. Все на учете. И каждый вылет дорого стоит. К тому же, возможны потери. Если ошибемся, — мы рискуем зря потерять самолеты. И пилотов. А все они — это профессионалы, которых надо долго готовить.
Зибер кивнул. Он понимал возможные издержки. Но, он также понимал, что другого выхода нет. Он сказал Вердеру:
— Я знаю о рисках. Но, это единственный шанс нанести Ловцу и его планам существенный ущерб. Если мы не ударим сейчас, то Ловец спокойно подготовит силы. И тогда он ударит первым. А для нас будет риск потерять не только самолеты. От действий Ловца мы можем потерять гораздо больше.
Вердер молчал с минуту, обдумывая. Потом вздохнул и проговорил:
— Хорошо. В этом что-то есть. Я запрошу у командования люфтваффе эскадрилью бомбардировщиков. Но только при одном условии.
Зибер спросил:
— При каком?
Вердер посмотрел на него:
— Ты сам полетишь на наблюдательном самолете. Мы должны видеть этот полигон сверху своими глазами до того, как примем окончательное решение. Это ответственный выбор. И нужно быть полностью уверенными прежде, чем организовывать массированный налет. Необходимо произвести тщательную разведку с воздуха.
Зибер замер на мгновение, осознавая ответственность за предстоящую воздушную операцию. Потом кивнул и сказал твердо:
— Яволь! Так точно! Я готов.
Глава 9
Аэродром под Вязьмой сразу встретил Зибера предполетной суетой. Выйдя из автомобиля, он стоял на летном поле напротив разведывательного самолета «Фокке-Вульф 189». Немцы называли этот самолет «Летающим глазом» («Flugauge»). А русские прозвали «Рамой» за его форму.
Зибер смотрел, как механики заканчивают проверку двигателей. У самолета имелись две хвостовые балки, которые как бы продолжали гондолы двигателей, — двух моторов «Аргус», расположенных по бокам от кабины, — и тянулись до самого хвостового оперения. Центральная застекленная кабина-гондола, размещенная между моторными отсеками, казалась огромной каплей, сверкающей в лучах утреннего солнца.
Самолет выглядел нелепо, словно собранный из частей от разных летающих машин. Но Зибер знал: эта нелепость обманчива. «Рама» была одним из самых эффективных инструментов немецкой тактической разведки. И он собирался использовать ее, чтобы найти Ловца.
Рядом стоял Вердер. Он держал в руках сумку-планшет с картой и смотрел на Зибера с легкой улыбкой.
— Вы уверены, Франц? — спросил он. — Вам не обязательно лететь самому. Я погорячился, сказав это. Мы можем послать обычного штатного наблюдателя. Он сделает снимки, привезет данные. А мы проанализируем их здесь, на земле.
Зибер покачал головой и проговорил:
— Нет. Вы были правы, герр штурмбанфюрер. Я должен увидеть это место сам. Своими глазами. Я должен понять, как Ловец расположил свой полк. Где у него штаб. Где склады. Где он сам. И, к тому же, я не могу больше ощущать себя беспомощным калекой. Я не могу ждать. Я должен снова начинать действовать.
Вердер кивнул. Он понимал. Он тоже не любил ждать. Он кивнул и сказал:
— Хорошо. Экипаж уже готов. Пилот опытный. Лейтенант Ханс Тернер. Он летает на Восточном фронте с осени. Наблюдателем будете вы. Стрелок-радист — ефрейтор Курт Леман. Он прикроет вас огнем, если появятся русские истребители.
Зибер кивнул. Он подошел к самолету. Забрался в гондолу. Сел на место наблюдателя. Перед ним было панорамное остекление. Это казалось отличным местом для разведки с прекрасным обзором. Само остекление сделано не из стекла, а из плоских листов плексигласа, что придавало прочность и минимизировало искажения. Над нижним остеклением имелись металлические решетки, чтобы плексиглас не выдавливался ногами. Для доступа в кабину в верхней части находились два прозрачных люка, открывающихся вверх, а в нижней располагалась сдвижная форточку.
Пилот, молодой шатен с холодными серыми глазами, уже сидел на своем месте. Он обернулся к Зиберу.
— Герр гауптштурмфюрер, — сказал он. — Мы будем над целью через сорок минут. Пойдем на высоте четыре тысячи метров. Если русские зенитки начнут стрелять, или если они вышлют истребители, — я поднимусь еще выше. Практический потолок у этой машины — семь тысяч триста. Они нас не достанут.
Зибер кивнул и сказал:
— Хорошо. Главное — не торопитесь и снизьте самолет над тем полигоном возле Можайска. Я должен все внимательно рассмотреть.
Моторы взревели. Самолет покатился по взлетной полосе. Короткий разбег, — и вот они уже в воздухе. Самолет уверенно набрал высоту. И Зибер впервые увидел войну сверху. Он уже летал много раз. Его готовили, как парашютиста.
Он вспомнил, как стоял на плацу в полной парашютной экипировке. За спиной — тяжелый ранец. На груди — запасной парашют. На голове — стальной шлем. В руках — автомат. Рядом стояли такие же, как он. Молодые. Сильные. Готовые к прыжку парни.
Инструктор с Железным крестом ходил вдоль строя и говорил:
— Вы — элита. Вы — парашютисты и диверсанты. Вы будете прыгать с неба. Вы будете падать на врага, как гром среди ясного неба. Вы будете сеять смерть и разрушение. И вы победите. Потому что вы — лучшие. Потому что вы — настоящие арийцы.
Зибер верил тогда в каждое слово. Он верил в фюрера. Он был готов умереть за Германию. И он был готов убивать.
В те дни ему каждый день приходилось выполнять прыжки с «Юнкерса-52». С разной высоты, в разных условиях, даже с сознательной задержкой раскрытия парашюта. С оружием и грузом. Ночью или днем. В любое время суток и в любую погоду. В дождь. В ветер. Он прыгал снова и снова. Пока не научился делать это автоматически. Пока не перестал бояться всех этих неприятных ощущений на высоте, всей этой болтанки и чувства падения.
Их готовили к высадке на Крит. Но внезапно пришел приказ об отмене, что их подразделение не полетит. Оно останется в резерве. Потому что командование решило, что они нужны в другом месте. В Югославии. Для подавления партизан.
Зибер помнил, как он стоял на плацу в недоумении и смотрел, как другие парашютисты садятся в самолеты. Как они улетают. А потом он представлял себе, как они прыгают на Крит. Как они умирают. Он помнил, как он завидовал им. Как он хотел быть там. Как он хотел умереть или победить.
Но, он так и не прыгнул в боевой обстановке. Так и не увидел Крит. Ему не довелось увидеть войну с высоты. Он совершал прыжки, поднимаясь в небо на транспортном самолете. Безопасно. На тренировках. Без обстрела. Без смерти. И вот теперь он получил наконец-то возможность пощекотать себе нервы, когда разведывательный самолет преодолевал линию фронта. Внизу шли бои. Там что-то горело. Он видел пожары. И риск бодрил его. Но, их так никто и не обстрелял.
Перед Зибером было закреплено фоторазведывательное оборудование: стационарная камера «Rb-20/30», закрепленная в вертикальном положении, и ручная вспомогательная камера «НК-12,5». Камеры монтировались в центральной части гондолы за главным лонжероном центроплана перед креслом наблюдателя. Зибер прильнул к окуляру оптики.
Внизу проплывали леса. Дороги. Деревни. Колонны пехоты и техники. Это было странное чувство: видеть признаки войны далеко внизу. Словно ты сам — хищная птица. Словно ты можешь решить, на кого налететь сверху, кому жить, а кому умереть.
