Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 16

Я видела, как она смотрит. Как она улыбается. Как она всякий раз наклоняется к нему через стол, демонстрируя свою большую грудь через расстегнутые верхние пуговицы гимнастерки, когда они обсуждают медицинское обеспечение полка. Как она касается его руки, когда показывает какие-то бумаги. Словно случайно. Но я-то знаю, что совсем даже не случайно.

А Коля… Он словно и не замечает. Или делает вид, что не замечает. Он весь в делах. Полк формируется. Прибывают новые бойцы. Ему нужно все организовать. Везде успеть. Со всеми поговорить. Он мало спит. Ложится очень поздно ночью. А утром встает рано.

Я все понимаю. Я знаю, что он не может уделять мне сейчас время. Что у него есть долг. Что он командир. Что от него зависят жизни многих сотен людей. Но мне все равно обидно. И мне все равно страшно. Потому что Коля постоянно занят, и Мазурская с ним рядом в штабе. Каждый день. А я — здесь. Сижу в медпункте и переписываю бумаги. Все еще слабая, болезненная и кашляющая. Почти бесполезная.

Сегодня утром, сразу после завтрака, ко мне заходил новый комиссар Воронцов. Он пришел в медпункт под предлогом «налаживания политической работы среди медицинского персонала». Сел на стул. Достал блокнот. И начал задавать вопросы. О том, как организована работа. О том, какие есть трудности. О том, как настроение у санинструкторов.

Я отвечала. Коротко. Сухо. Потому что мне не нравился его маслянистый взгляд. Он смотрел на меня не как комиссар на санинструктора. А как мужчина на женщину. И это было неприятно. У него такая слащавая внешность. Почти идеальная, если бы не шрам на подбородке возле губ. Я всегда с подозрением относилась к таким красавчикам среднего возраста.

Он был вежлив. Даже обходителен. Говорил тихо. Улыбался. Спрашивал о моем здоровье. О том, как я себя чувствую после госпиталя. О том, не нужно ли мне чего-нибудь. Я сказала, что мне ничего не нужно. Что я справляюсь. Он кивнул. Записал что-то в блокнот. И ушел. Но перед уходом обернулся и сказал: «Если вам что-то понадобится, Полина Алексеевна, обращайтесь. Я всегда помогу».

Я ничего не ответила. Просто закрыла за ним дверь. И прислонилась к ней спиной, почувствовав, как внутри поднимается раздражение. Еще один мужчина, который желает меня. Который хочет поближе со мной познакомиться. А мне нужен только Коля. Только он. А он сейчас занят делами. И я не могу его винить. Но и не могу не чувствовать себя счастливой, если он не обращает на меня внимания.

Я заметила, что старшина Авдеенко тоже посматривает на меня похотливо. Он появился, как только ушел Воронцов. Старшина привез ящики с медикаментами. И когда выгружал их, то все время косился в мою сторону. А потом, когда закончил, подошел и сказал: «Полина Алексеевна, вы бы отдохнули. Вам еще силы нужны». И в его голосе было столько заботы, что я даже растерялась.

Я сказала: «Спасибо, товарищ старшина. Я в порядке». А он посмотрел на меня долгим взглядом. И сказал: «Если что, я рядом. Только скажите, и я всегда помогу». И ушел.

Я стояла и смотрела ему вслед. И думала: «Господи, что же это такое? Почему все мужчины вокруг меня вдруг начали проявлять интерес? Или это я просто стала обращать на такое внимание после болезни? Или это весна так действует?»

А потом я подумала о Коле. О том, как он смотрит на меня. Как он держит меня за руку. Как он целует меня. И поняла: мне не нужно другое внимание от мужчин. Мне нужен только он. Только Коля. Потому что я люблю только его. И эта любовь сводит меня с ума. Я ревную Колю к Мазурской.

Вчера вечером я видела, как Мазурская выходила из штаба Коли. Было уже поздно. Темно. Валя заснула и вовсю храпела на койке напротив. Но я не спала. Не могла уснуть. И я вышла наружу, чтобы подышать свежим воздухом. И увидела эту Светку Мазурскую. Она вышла от Коли. Поправила волосы. И пошла к своему медицинскому автобусу, где она оборудовала себе спальное место. Я стояла в тени сарая и смотрела. И чувствовала, как внутри все сжимается. Что она там делала? Зачем приходила? О чем она говорила с Колей? Я не знала. И это незнание было хуже всего.

Я хотела подойти к нему. Спросить. Но не смогла. Потому что понимала: если я спрошу, — это будет выглядеть, как ревность. А я не хотела, чтобы он думал, что я ревнивая. Я хотела, чтобы он думал, что я сильная. Что я справляюсь. Что я не нуждаюсь в его постоянном внимании. Но это было ложью. Я нуждаюсь в его присутствии рядом. Еще как нуждаюсь. И я очень ревнивая.

* * *

Светлана Андреевна Мазурская стояла у окна медпункта и смотрела, как комполка Николай Епифанов зачем-то лично таскает вместе с комиссаром Воронцовым ящики из грузовика, который приехал следом за полковником Захаровым. Наверное, в этих ящиках лежало нечто очень важное. Николай снял гимнастерку, чтобы не пачкать форму потом, и она видела, как ходят мышцы на его спине, как напрягаются плечи. Он был молод, но физически очень развит. И слишком молод для майора. Слишком молод для того, чтобы быть тем героем войны, кем он был. И слишком притягателен для того, чтобы она могла оставаться равнодушной.

— Товарищ военврач третьего ранга, — раздался голос Вали за спиной. — Полина Алексеевна спрашивает, куда складывать медикаменты и перевязочный материал, что привез старшина Авдеенко.

Светлана обернулась. Темноволосая Валя стояла в дверях, держа в руках большой тюк. Ее лицо было усталым, но карие глаза смотрели настороженно. Светлана знала этот взгляд. Она видела его у многих женщин, — ревнивых, подозрительных, готовых защищать не только себя, но и своих подруг.

— Скажи Полине, чтобы складывали в левый угол, где кладовка, — ответила Мазурская спокойно. — И передай, что я хочу ее видеть через полчаса. Надо обсудить график дежурств и составить план осмотров личного состава.

Валя кивнула и ушла. А Светлана снова повернулась к окну. Ловец как раз поставил ящик на землю и вытирал пот со лба. Он посмотрел в сторону медпункта. И их взгляды встретились.

Светлана не отвела глаз. Она улыбнулась — чуть заметно, уголками губ. И увидела, как он на мгновение замер. Как что-то дрогнуло в его лице. А потом он отвернулся и снова взялся за ящик.

«Он чувствует, что он мне нравится, — подумала Светлана. — Он знает, что я смотрю. И это его волнует».

Она отошла от окна и села за стол. В ее голове крутились мысли. Берия приказал ей наблюдать. Докладывать. Быть начеку. Но он не говорил, что она не может наслаждаться процессом.

Она сразу поняла, что этот Епифанов с позывным Ловец был ей интересен. Не просто как объект слежки. Как мужчина. Он был сильным. Умным. Красивым. Опасным. И в нем было что-то такое, что заставляло ее сердце биться быстрее. Что-то, чего не было ни в Берии, ни в других мужчинах, которых она знала до этого.

«Ты играешь с огнем, Светлана, — сказала она себе. — Он может сжечь тебя. Или ты можешь сжечь его. Или вы сожжете друг друга».

Она усмехнулась. Всю жизнь она играла с огнем. Но пока, если и обжигалась, то не смертельно.

* * *

На следующий день Зибер и Вердер снова сидели на скамейке во дворе госпиталя, словно в штабе. Вердер разложил на скамье карты, схемы, фотографии. Рон стоял рядом, готовый к любым поручениям. А Зибер уже мог держать карандаш двумя пальцами. И он делал пометки на карте.

— Итак, — сказал Вердер. — Наша разведка сообщает о подозрительной активности на полигоне под Можайском. Это тот самый полигон, где размещались наши подразделения, когда Можайск находился зимой под нашим контролем. Мы знаем, что там есть казармы, склады, учебные поля. И вот агентура докладывает, что туда прибывают маршевые колонны. Целые батальоны. Если учитывать, что Ловец в прошлый раз держал свою базу в том районе, то можно предположить, что это как-то связано с его подготовкой. Возможно, ему дали крупные силы.

Зибер смотрел на карту. На маленькую точку под Можайском. И думал: «Там Ловец. Точно он! И он собирает силы. Готовится нанести новый удар. Вот только неясно, куда именно?»