Выжить в битве за Ржев. Том 11 (СИ), стр. 15
Вердер помолчал, посмотрел на руку Зибера. Потом сказал:
— Я не врач, Франц. Но я знаю одно: если рука не работает, — это еще не значит, что ты не можешь воевать. Ты можешь отдавать приказы. Можешь думать и командовать. А пальцы… — он пожал плечами. — Может, разработаются постепенно. Может, нет. Но это не конец. Другим и вовсе отрывает конечности. Мы же на войне.
Зибер посмотрел на него. И вдруг почувствовал, что этот человек говорит искренне. Не утешает. Не успокаивает. А просто говорит правду. Как есть. И от этого становилось легче.
— Спасибо, Клаус, — сказал он.
Вердер улыбнулся. Штурмбанфюрер пожелал приятного аппетита Зиберу, сел на стул, закинув ногу на ногу, и начал читать какую-то книгу, которую извлек из портфеля.
Потом он повернулся к Рону и спросил:
— А ты, рыжий, чего стоишь? Садись. Ешь, солдат. У нас сегодня много дел.
Рон замялся:
— Но, герр штурмбанфюрер… Я не могу есть с офицерами…
— Можешь, — перебил Вердер. — Я тебе приказываю. Садись. И ешь. У гауптштурмфюрера еды на двоих на подносе, а то и на троих. А ты вон какой бледный. Тебя что, не кормят?
Рон сел на табурет перед тумбочкой с подносом, полным еды. Послушавшись, он взял ложку и начал есть кашу. Вердер смотрел на него и усмехался.
— Кстати, Рон, — сказал он. — У меня к тебе дело.
Рон поднял глаза и спросил осторожно, тихим голосом:
— Какое, герр штурмбанфюрер?
Вердер полез в карман и достал оттуда несколько бумажных талонов. Протянул их Рону.
— Это талоны в бордель. Тот, что в Вязьме для солдат. Сходи. Развлекись. Там тебя ждут девочки. Так не дай им скучать. А то ты все с нами, да с нами. Молодой ты ведь еще. Тебе надо о себе подумать.
Рон покраснел, как маков цвет. Он смотрел на талоны, потом на Вердера, потом на Зибера. И не знал, что сказать.
— Герр штурмбанфюрер… — пробормотал он, слегка заикаясь. — Я… Я даже не знаю…
Вердер засмеялся. Громко и искренне.
— Да ладно тебе, Рон! Не бойся! Найди там девушку по имени Барбара. Она тебе понравится. Это не приказ. Это… — он подмигнул. — Дружеская рекомендация.
Зибер тоже усмехнулся. Впервые за долгое время. Он смотрел на Вердера, на Рона, слушая этот дурацкий разговор о борделе, и думал: «А ведь этот Вердер — не такой, как Райнер. Не такой, как другие. Он не строит из себя большого важного начальника. Он просто человек. И с ним можно работать».
Он не знал, что это значит. Но он чувствовал, что рядом с Вердером ему легче. И это было странно, но приятно. Работать так, как предлагал Вердер, — больше с помощью умозрительных построений, — Зибер мог и с ранеными руками.
Глава 8
На следующий день Ловец стоял на наблюдательном пункте, — наспех сколоченной вышке из стволов сосен и неструганых досок, — и смотрел, как на большом лугу полигона разворачивается батальон Белоцерковского. Учения продолжались второй час. И пока шли неважно.
Десантники должны были отработать захват укрепленного рубежа. По легенде учений «условный противник», — два взвода под командованием Бондаря, — засел в окопах укрепленных опорных пунктов на противоположном конце луга возле дороги. Батальон Белоцерковского должен был скрытно подобраться, подавить огневые точки и ворваться в траншеи, взяв дорогу под свой контроль.
Обходить луг предполагалось по лесу одновременно с двух сторон. Но, одна рота на левом фланге потеряла направление и вышла на открытое поле перед опорными пунктами «противника» раньше времени, где их тут же «уничтожили» пулеметчики Бондаря. Вторая рота застряла у проволочного заграждения и «минного поля» на правом фланге, не сумев быстро найти муляжи мин и проделать проходы. А резервный взвод двинулся в обход, сделав большой крюк. В результате опоздали и не вышли на рубеж в назначенное время.
— Ну, что там? — спросил Воронцов, поднимаясь на вышку.
— Провал на учениях, — коротко ответил Ловец. — Полный.
— Я так и понял, — вздохнул комиссар. — Бойцы устали с дороги. К тому же, среди них много неопытной молодежи.
— Дело не в усталости и даже не в молодняке. Опытных фронтовиков среди них предостаточно, — покачал головой Ловец. — Дело в том, что они не умеют действовать согласованно в лесу. Эти парни хорошо умеют прыгать с парашютом и отчаянно драться в окружении. А нам нужна другая война. Умная и скоординированная.
Он спустился с вышки и пошел через поле. Белоцерковский построил батальон. Лица у десантников были хмурыми. Опытные бойцы хорошо понимали, что провалили учебное задание.
— Товарищ майор, — начал Белоцерковский, — разрешите объяснить…
— Не надо, — перебил Ловец. — Я все видел. Петр Лукьянович, ты воевал в окружении, ты знаешь, что такое лесной бой. Но твои бойцы — нет.
Он повернулся к строю и произнес:
— Слушайте меня внимательно. Я не буду вас ругать. Вы не виноваты. Вас учили немного другому. Но в новой боевой операции под Ржевом вам придется воевать в лесах и болотах. И если вы будете действовать так, как сегодня, — вы все погибнете, не достигнув результатов.
Ловец помолчал, прошелся вдоль строя, заглядывая в лица десантников, потом сказал спокойно, без укора:
— Вот что, братья славяне, с завтрашнего дня начинаем учиться заново. Осваиваем ориентацию в лесу и на болоте, скрытное перемещение, боевую координацию и связь, преодоление заграждений, тихое уничтожение часовых и захват языков. Все то, что я умею сам. И чему я вас научу.
Он посмотрел на Белоцерковского и сказал ему:
— Петр Лукьянович, ты отвечаешь за то, чтобы каждый боец знал, как правильно двигаться через лес, как маскироваться и как бесшумно снимать часовых. И подготовь мне список метких стрелков. Нам нужно укомплектовать отдельный взвод снайперов. Понятно излагаю?
— Так точно, — ответил Белоцерковский. — Будет сделано, товарищ майор.
Ловец кивнул.
— Тогда — за работу.
Дневник санинструктора Полины Макаровой. Полигон под Можайском. Понедельник 18 мая 1942 года.
Весна пришла окончательно. Я пишу это в медпункте, который мы оборудовали в большом старом сарае. Окно кривое, стекло мутное, но солнце пробивается сквозь него и падает на мою тетрадь. И я ловлю себя на странном чувстве: я снова могу дышать полной грудью. Без хрипов, без боли, без страха, что задохнусь.
Словно я заново родилась. Это же так мучительно, когда не можешь дышать. А теперь снова восстановилось нормальное дыхание, почти без одышки, почти без кашля. Это такое счастье!
Врачи в нашем госпитале говорили, что я выкарабкалась чудом. Двусторонняя пневмония, температура под сорок держалась три дня, лекарства не помогали. Они думали, что я умру. Валя потом рассказала, что уже никто и не верил, что выздоровею. Но я все-таки выжила.
И Коля вернулся с еще одним орденом на груди и с новым заданием. Он сказал: «Я тебя не оставлю». И он меня вытащил. Я держалась за его обещания, как за спасательный круг. И вот я здесь, на этом полигоне. Снова при деле.
Сегодня я впервые прогулялась достаточно далеко, обошла ранним утром по кругу ближний луг. Хожу пока медленно из-за слабости. Но силы постепенно возвращаются. Погода в последние дни установилась теплая. Светит солнце. Вокруг леса, луга, травы и полевые цветы. Утром всюду птицы поют. И я стою посреди этого мирного пейзажа и думаю: «Господи, как же красиво». А потом вспоминаю, что где-то там, за лесами к западу, по-прежнему идет война. Что там каждую минуту умирают люди. И мне становится стыдно за то, что я радуюсь жизни.
Но потом я думаю: а разве нельзя радоваться? Разве война отменяет весну? Разве она отменяет жизнь? Валя мне сказала: «Поля, ты жива. И это главное». И она права.
Я жива. И я очень хочу жить дальше. Хочу дышать. Хочу видеть весну. Хочу быть рядом с Колей. А еще я хочу, чтобы эта новая врачиха Мазурская перестала крутиться возле него.
Я не люблю ее. С первого взгляда не люблю. И не потому, что она красивая. Красивых женщин много. И не потому, что она женщина-хирург. Хирурги на войне всегда очень нужны. И не потому, что сам Берия подписал ее предписание. Хотя это тоже выглядит странно. Я не люблю ее потому, что она смотрит на Колю. Не как подчиненная на командира. Как женщина на мужчину, который ей нравится. Которого она хочет.
