После нас ничего не осталось (СИ), стр. 5

— Спасибо, — вежливо улыбаюсь главному. — Что ж, тогда я поеду.

— Конечно.

Прощаюсь с начальством и выхожу на улицу.

Уже смеркается — я задержалась на работе, хотя планировала уехать пораньше. На парковке много машин, но людей практически нет.

Я беспрепятственно выруливаю с территории больницы и еду в сторону дома.

Район, в котором я живу, далек от элитного, скорее наоборот — контингент специфический, но я привыкла тут жить и на многое перестала обращать внимание.

Припарковаться около подъезда не получается. Оставляю машину около соседнего, иду неспешно к своему.

Чувство тревоги начинает расти из ниоткуда и беспричинно — вокруг ничего не привлекает мое внимание, но едва я подхожу к двери подъезда и замираю в поиске ключа, позади меня вырастает темная фигура.

Поразительно, как наше тело умеет считывать импульсы, исходящие от другого человека. Наверняка этому есть какое-то научное объяснение и умные физики на раз-два объяснили бы мне, что тут творится.

Волоски на моем теле приподнимаются, словно рядом молния, которая вот-вот пронзит меня.

Я медленно поворачиваюсь и поднимаю взгляд на мужчину из своего прошлого, который гораздо более губителен, чем молния. Потому что она может тебе оставить шанс на жизнь, а вот он — нет.

Глава 6.

* Тамара *

Непроизвольно, рефлекторно хочется вжать голову в плечи. Потому что где-то в глубине души мне жутко.

Прошло десять лет, но я до сих пор помню всю ту боль, что он причинил мне.

Порой, оставшись наедине с собой и своими мыслями, я думаю о страшном — о том, что лучше бы он просто убил меня. Раз — и меня нет.

Это ничто по сравнению со страданиями, на которые он обрек меня.

Для него нет ничего невозможного. Он может лишить меня всего, причем для этого ему достаточно сделать один звонок.

Один звонок — и его приспешники на адских псах прискачут в мою серую и унылую жизнь, чтобы отобрать то, что у меня осталось.

Мою работу, мой дом.

Что я буду делать после?

Просто жить дальше, вот и все. Он уже забрал у меня самое дорогое, то, что у меня есть сейчас, особой ценности не представляет.

Суть моей жизни такая же серая, как и я в этой бессмысленной жизни.

Я игнорирую желание отвести глаза, начать трястись перед Ильей или опустить руку к шраму на запястье, чтобы прекратить мерзкий зуд.

Держу спину ровно, что все же не помогает мне почувствовать себя уверенно — он выше, сильнее, он может все. Я — ничего.

И мы оба знаем это.

Илья молчит, только всматривается в мое лицо с такой яростью, что мне кажется, он делает над собой усилие, чтобы не причинить мне боль.

Хотя, должна признаться, рукоприкладством Илья никогда не занимался. Но разве уничтожить чужую жизнь можно только так?

О, Лазарев знает еще как минимум три способа филигранно сломать человека.

Губы Ильи сжаты, скулы напряжены, как и вся его поза, буквально говорящая о том, что мне не поздоровится.

Лазарев весь в черном, будто темноты вечера недостаточно и он хочет, чтобы я утонула во мраке.

У меня для него плохие новости. За эти десять лет я прекрасно научилась в нем существовать.

Страх внутри меня переплетается с тревогой и принимается танцевать адский пасадобль, но я чертовски горжусь собой из-за того, что ни один мускул на моем лице не дергается.

Илья все молчит и молчит, поэтому решаю нарушить молчание первой.

— Соскучился? — спрашиваю без тени насмешки, холодно и равнодушно.

Что-то во взгляде Ильи меняется, и он будто приходит в себя. Бросает мне таким же тоном:

— Десять лет о тебе не вспоминал.

Ни одной эмоции. Отстраненно и безразлично.

Если бы он бил меня, было бы не так больно. Воистину, человеку можно причинить куда большую боль, даже не подняв на него руку.

Произошедшее десять лет назад перечеркнуло все мою жизнь. Бросило в преисподнюю, вернуло обратно и перемололо в чертовой мясорубке.

Я до сих пор бреду по густому туману в поисках хоть какого-то света, но ничего, кроме еще большей тьмы, не нахожу.

А он даже не вспоминал обо мне.

Жил спокойно, строил отношения, растил дочь.

Ладно я — а о нашем сыне он вспоминает?

Полагаю, ответ будет отрицательным.

— Зачем же ты ко мне пожаловал? — мой голос дает слабину лишь в конце, некстати садясь.

Лазарев не подходит ко мне, сохраняя дистанцию, лишь смотрит пристально. Его взгляд как цепи, которым меня стянуло в плотное кольцо до такой степени, что невозможно пошевелиться.

— Посмотреть на ту, которая могла спасти мою дочь, но не сделала этого. — Его голос не меняется, вот уж у кого выдержка куда лучше моей.

— Посмотрел? — спрашиваю без интереса, ведь ясно, что он приехал сюда не за этим.

— Посмотрел, — отвечает не торопясь. — И должен признать, увиденное меня полностью устраивает.

Уголок его губ дергается то ли в оскале, то ли в улыбке.

— От невероятной красоты женщины не осталось ничего, — последнее слово он едва не выплевывает мне в лицо. — Так, серая оболочка. Кожа да кости. Серое лицо. Серые глаза.

И не поспоришь ведь.

Я не была такой десять лет назад, конечно нет. Я была любима, желанна, успешна и я ждала ребенка. Строила планы, как обустроить дом, где сделать детскую площадку, чтобы малыш мог там резвиться.

Сейчас все, что осталось, — лишь воспоминания, к которым я стараюсь не обращаться.

Илья делает медленный, расслабленный шаг ко мне. Я не двигаюсь, лишь приподнимаю подбородок, чтобы стойко выдержать его взгляд.

— Ты живешь так, как я тебе и пророчил. В убогой квартире, в доме, обоссаном алкашами. Даже твоя карьера, над которой ты тряслась как сумасшедшая, испарилась. Теперь ты кто, напомни? Обычный терапевт! — бросает, издеваясь, с явным превосходством. — Ты никто, Тамара. Ты пустое место.

Глава 7.

* Тамара *

Я могла бы сказать ему многое.

Обвинить в том, что в самый сложным момент своей жизни я оказалась выставлена за порог.

Ведь он даже не отдал мне мои документы…

Я лишилась семьи, я потеряла долгожданного малыша, я потеряла возможность оперировать.

И во всем этом — в каждом черном дне, что я прожила, виноват он.

Много лет назад я бы многое могла ему сказать. Объяснить, донести до него правду. Но он отказался меня слушать, решив все по-своему.

Меня не стали слушать тогда, и в первые годы после нашего развода и потери ребенка я придумывала фразы. Колкие, высокопарные.

Пропитанные кровью — моей и моего нерожденного малыша, удушающие, невыносимые фразы. Я представляла, как он узнает правду, поймет, какую страшную ошибку совершил, и вернется ко мне. Упадет на колени, будет молить о пощаде.

А я выскажу ему все, что у меня в душе.

Чем больше времени проходило, тем яснее я понимала, что это не поможет. Не принесет облегчения. Да и в целом мечтать о таком диалоге довольно бессмысленно.

Мне есть что сказать Илье, но делать я этого не буду. Его ничто не проймет — судя по ненависти в его глазах, правду он так и не узнал.

— Что молчишь? — он смотрит на меня, наверняка ожидая слез, раскаяния или же покорности в ответ на его слова: «Да, Илья, я никто».

Но в моих глазах нет ничего, там все выжжено болью.

— А ты задал мне вопрос?

Лазарев раздувает ноздри. Наверняка мои слезы его осчастливили бы.

— Разве ты не давала клятву Гиппократа?! Как тебе спится от осознания того, что моя дочь могла умереть из-за тебя?

— Я больше не нейрохирург и не имею права оперировать, — отвечаю бесстрастно. — Никого. В том числе и твою дочь.

Илья усмехается, все в его лице напряжено, начиная от взгляда и заканчивая челюстью и губами, которые он с силой сжимает.

— Разучилась работать скальпелем? — выплевывает насмешливо.