После нас ничего не осталось (СИ), стр. 4

Потому что если нет, уже утром вся больница стояла бы на ушах.

Все, что я услышала от коллег, выхватив случайные разговоры, это то, что случилась серьезная авария, возможно замешан криминал. Пострадало много людей, в том числе и невиновных, потому что произошла череда взрывов.

Стук в дверь отрывает меня от тревожащих мыслей.

— Тома, привет. Ты закончила? — в дверь заглядывает Жанна, а потом и вовсе заходит ко мне.

— Да, собираюсь домой. Тебя подвезти?

— Нет, мне нужно задержаться. — Подруга смотрит на меня, но будто не решается что-то сказать.

— Говори уже, — усмехаюсь тихо и поднимаю из-за стола. Забираю сумочку, чтобы перейти в ординаторскую.

— Его дочь вчера Олейник оперировал, его вызвали из дома. Чуть сам в аварию не попал, пока до больницы доехал.

— Операция прошла успешно?

Жанна не отвечает, и я поворачиваюсь к ней, замечая на ее лице смесь неверия и шока.

— Ты действительно ничего не узнавала?

— Нет. Почему тебя это удивляет?

— Мне не показалось, что ты к нему равнодушна.

— Жанна, чего ты хочешь от меня? — спрашиваю устало и открываю дверь, чтобы выйти, но подруга удерживает дверь, не выпуская меня.

— Хорошо, прости, что лезу не в свое дело, — признает, сдаваясь, — но я правда не понимаю. Если, как ты сказала, он твой старый знакомый, почему не поинтересовалась состоянием его дочери? Это сделать проще простого — позвонить Анне.

— Он не из тех старых знакомых, о котором стоит что-либо узнавать, — поднимаю на Жанну строгий взгляд.

Она кивает, будто поняв, что бессмысленно от меня что-то требовать и выяснять.

— С его дочерью все в порядке. Ей удалили внутричерепную гематому.

— Что ж, я рада, что с девочкой все хорошо.

Жанна убирает пальцы с ручки, и я нажимаю на нее, открываю дверь, чтобы выйти, и тут она тихо говорит мне в спину:

— Девочки шепчутся, что он устроил разнос главному из-за того, что ты отказалась оперировать.

Я замираю на полушаге, наклоняю голову, не оборачиваясь.

— И что сказал Демьян Родионович?

— Что ты больше не имеешь права проводить операции, — отвечает тихо.

Мне физически больно от этих слов, но я не показываю вида. Я привыкла. Глупо страдать по давно потерянной возможности лечить, как и глупо страдать по моей семье, которую убили голыми руками.

— А потом, — продолжает Жанна еще тише, — медсестры слышали, как он обсуждал тебя с кем-то из своих. Что именно говорил, непонятно. Тома, я боюсь за тебя.

Медленно поворачиваюсь к подруге.

— Не бойся, Жанна. Он не причинит мне вреда.

Он уже лишил меня всего, больнее он сделать просто не может.

Глава 5.

* Тамара *

В ординаторской я переодеваюсь в привычные мне джинсы, поверх белой футболки накидываю свободного кроя пиджак, забираю сумочку и выхожу из ординаторской.

Тревога внутри меня никуда не делась, боюсь, что теперь она со мной надолго. Скорее всего, до тех пор пока девочку не выпишут из больницы. Может быть, чуть дольше.

Вероятность встречи с Лазаревым практически минимальная.

Нейрохирургическое отделение находится в другом корпусе, даже парковка у сотрудников и посетителей отдельная.

Остается уповать на то, что Илья все-таки услышал Демьяна Родионовича и понял, что помочь его дочери я не могла. Поэтому он забудет обо мне и больше не вспомнит, как не вспоминал все эти десять лет.

Мы вернемся каждый к своей жизни, сделав вид, что никогда больше не встречались после жестокого расставания.

Я тихо выдыхаю и неспешно иду по коридору, игнорируя желание ускориться и поскорее убраться отсюда. Я не вор, не преступник, который должен бежать. Моя совесть чиста, всегда была чиста, и сейчас тоже.

Помочь дочери Ильи я не могла. Не только физически — мои пальцы не функционируют должным образом — но и морально. Это дело профессиональной этики, явный конфликт интересов. Как я могу оперировать дочь человека, который разрушил мою жизнь?

Мне не совестно за отсутствие живого интереса к его дочери от другой женщины.

У меня достаточно моих маленьких пациентов, за которыми я слежу и беспокоюсь, за дочь Лазарева должен тревожиться Олейник, но никак не я.

В конце концов, сколько больных деток к нам попадает, причем в различных состояниях. Его дочь ничем не отличается от них, а если я буду пропускать через себя каждый случай, то плохо кончу.

Я нахожу эти и еще парочку причин, чтобы окончательно уговорить неспокойную совесть в том, что все делаю правильно.

Коридор заканчивается, и я сворачиваю к служебному выходу.

— Тамара Валентиновна! — окликает меня мужской голос.

Я пугаюсь и нервно дергаю плечом, круто поворачиваюсь.

По коридору спешит главврач, минуя остальных подчиненных. Он подходит ко мне и заводит за угол, как раз к служебному выходу.

— Что-то случилось, Демьян Родионович?

Мужчине пятьдесят пять лет, но выглядит он бодро и свежо. Только взгляд его, обращенный ко мне, сейчас наполнен тревогой.

— Это я хотел у вас спросить: что у вас вчера случилось с Лазаревым?

Наверняка он знает, людей, которые могли ему рассказать, предостаточно.

— Я покидала больницу после смены, а он ворвался в приемный покой с дочерью, требовал прооперировать ее, но Анна сообщила, что свободных врачей нет. Он заметил меня и в приказном тоне велел, чтобы я оперировала девочку. Я, естественно, отказалась.

Демьян Родионович не выглядит удивленным — значит, ему необходимо было лишь подтверждение.

— Откуда он вас знает?

— Извините, Демьян Родионович, но это личное. — Я не хочу ему врать.

Я благодарна этому мужчине, потому что в свое время он помог мне, взяв на работу с таким прошлым, да еще и после переподготовки.

Если Илья не сказал, кем я ему прихожусь, то Демьян Родионович не свяжет нас как бывших мужа и жену, ведь я не брала фамилию мужа.

На этом настоял сам Илья, объяснив, что работа у него пыльная и чем меньше людей знает обо мне, тем лучше. Мой диплом, трудовая — фамилии Лазарева нет ни в одном документе.

Для всех и всегда я была Панфиловой. Не могу не оценить того, что это было одним из самых верных моих решений.

— Тамара, — главврач придвигается ко мне и говорит тише, — вы должны понимать, что, когда ко мне на порог приходит Лазарев и требует чуть ли не кровной мести для вас за отказ от операции, личное больше не является таковым, а становится делом больницы. И я, и, полагаю, вы, прекрасно осведомлены о том, что из себя представляет Лазарев. Ему не составит труда пустить по миру нашу больницу.

Я опускаю взгляд на свои руки, сложенные на груди.

— Тамара, я должен понимать, к чему готовиться, — говорит уже мягче.

— Демьян Родионович, — поднимаю на него взгляд, — о какой мести может идти речь? Я не имела права оперировать его ребенка. Это приравнивается к тому, что если бы он попросил медсестру Анну провести операцию на мозге.

— Это понимаю я, но не он. Лазарев до вчерашней ночи считал, что вы нейрохирург.

— Что ж, полагаю, вы ему объяснили невозможность моего хирургического вмешательства.

Главврач всматривается в меня, и в его взгляде на секунду проскальзывает жалость.

— Без деталей. Будь он хоть пуп небесный, но то, что с вами произошло, не относится к вашей профессиональной деятельности, — выдает неожиданно резко.

Я моргаю несколько раз, всматриваясь в мужчину.

— Спасибо вам, — говорю тихо.

— Тамара, я должен предупредить, что разговор с Ильей Марковичем оставил у меня тревожное ощущение. Я бы посоветовал вам быть аккуратнее.

— У Лазарева нет причин мстить мне за что-либо. Тем более теперь он знает, что я десять лет как не являюсь нейрохирургом, а эндокринологи не делают операции на мозге.

Демьян Родионович поджимает губы, всматриваясь в мои глаза.

— Я бы хотел в это верить, Тамара, но не могу не предупредить вас.