После нас ничего не осталось (СИ), стр. 49

— Ты заставил его?

— Разве Вельского можно заставить что-то сделать? — усмехается. — Я рассказал ему о том, что произошло, и о том, что ты продолжаешь интересоваться неврологией, нейробиологией. Эта тема не отпускает тебя, поэтому Ян Феликсович и подключился.

— Он подтолкнул меня к поиску нового хирурга.

Илья кивает, он и так это знал.

Я опускаю взгляд на стол.

— Ты подослал его. Почему ты сам не сказал мне все то, что сказал Вельский?

— Тома, ты едва выносила меня, любое затрагивание этой темы воспринимала в штыки. Я сделал то, что сделал, и не жалею ни о чем. Ты сама решилась на поход к врачу, сама начала поиски.

Я должна разозлиться, возмутиться, сказать, чтобы Илья больше не лез в мою жизнь, но не нахожу ни подходящих слов, ни эмоций, которые заставляю себя почувствовать.

Все это перекрывается надеждой, которую дал Коган, — значит, то, что сделал Илья, было не напрасно.

— Что, хочешь сказать, чтобы я больше не совался в твою жизнь? — тихо спрашивает Илья.

Я отвечаю не сразу.

— Нет. Хочу сказать тебе спасибо.

Медленно, опасаясь своих чувств и реакции Ильи, я протягиваю руку и обнимаю его. Сама. Первая.

Илья под моими руками замирает лишь на секунду, не ожидав от меня такого, а после обнимает в ответ, прижимая к себе сильнее.

Глава 64.

Несколько месяцев спустя

* Тамара *

Я чувствую, как Илья касается моей ладони, прежде чем открываю глаза.

— Здесь? — ведет линию от ладони по большому пальцу.

— Да.

Проводит до мизинца.

— А здесь?

Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь к себе. Ощущение касания неидеальное, но я различаю его куда лучше, чем полгода назад.

— Тоже.

Открываю глаза. Илья сидит напротив за моим кухонным столом и держит мою руку. Смотрит на нее так сосредоточенно, словно от его внимательности зависит результат.

Он опускает голову и оставляет поцелуй на раскрытой ладони.

После двух операций я учусь не торопиться. Получается плохо.

Иногда с утра кажется, что все идет прекрасно: пальцы сгибаются легче, я удерживают предметы. К вечеру кисть устает, движения становятся более рваными, и мне приходится напоминать себе, что один неудачный день ничего не перечеркивает.

За полгода я отвыкаю ждать подвоха в каждом хорошем дне. Теперь, если мне хочется взять Илью за руку, я делаю это чаще, чем останавливаю себя.

Несмотря на уговоры Ильи перебраться к нему и Соне, я продолжаю жить в своей квартире. Он предлагал мне переехать в другую, но я пока что держу оборону, правда с каждым днем мне все сложнее.

Он приезжает почти каждый день. Иногда на десять минут, иногда остается до позднего вечера. Привозит продукты, которых я не прошу, и терпеливо выслушивает мои протесты на этот счет.

У него по-прежнему слишком сильна привычка распоряжаться. У меня слишком острая реакция на его настойчивость. Мы спорим, чего в нашем браке никогда не случалось. Его слово было законом, ну а я сглаживала острые углы.

Сейчас мы то и дело натыкаемся на них. Я больше не податливая и послушная, ну а ему приходится принимать меня такой, какая я есть, и самому становиться гибче.

— Соня ждет нас к пяти, — напоминает Илья.

Он наклоняется, целует меня в висок, потом в щеку. Я поворачиваюсь сама, подставляя губы.

Это тоже меняется постепенно. Раньше я каждый раз думала, можно ли, нужно ли, что будет после. Теперь иногда просто целую его. В прихожей, когда он приезжает. У машины. На кухне, пока греется чайник.

Илья отвечает сразу. Одной рукой касается моего затылка, второй обнимает за плечи. Я поднимаюсь со стула и оказываюсь совсем близко. От него пахнет знакомым парфюмом и отдаленно никотином, к которому он пристрастился в последние месяцы. Провожу левой ладонью по его груди, чувствую, как он глубоко вдыхает. Рука Ильи перемещается мне на спину, и я не отодвигаюсь. Мне нравится, как он держит меня. Нравится чувствовать, что он хочет продолжения, хотя не пытается его получить.

Я отстраняюсь первой, но не выхожу из объятий.

Илья касается губами моего лба.

— Поедем? — спрашивает он и я киваю.

Мы еще немного стоим посреди кухни. Я держусь за его свитер, он гладит меня по спине.

Несмотря на близость, которая возникла между нами, есть то, что пока нам не доступно. Я не подпускаю Илью к себе дальше оговоренных границ.

Выдерживать их ему становится все сложнее, и то и дело его руки и губы нарушают установленные правила.

Соня встречает нас в фартуке, испачканном мукой. На столе лежат тесто, сыр и нарезанные овощи. Татьяна Витальевна стоит у мойки и зорким всевидящим оком терпеливо наблюдает за ней, но не вмешивается.

— Только не смотрите пока, — предупреждает Соня. — У меня она не совсем круглая.

— У меня тоже редко получается круглая пицца, — успокаиваю ее.

— Тома, можешь помочь с помидорами?

Соня двигает ко мне доску, нож я беру сама. Несколько движений делаю медленно, внимательно следя за пальцами.

— Я могу дорезать, — предлагает Татьяна Витальевна.

— Все в порядке, спасибо.

Мы с Соней давно обходимся без вопросов о том, почему я не живу в их доме. Она знает, что у меня своя квартира, работа, занятия.

Она рассказывает мне обо всем, что ее увлекает, а я слушаю и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Я не пытаюсь заменить ей кого-то. Мне тепло уже от того, как она радуется моему приходу, как сразу тянется что-то рассказать. И от того, что нам хорошо вместе, даже когда мы просто болтаем ни о чем.

За столом Соня рассказывает о школьном проекте. Илья слушает, задает вопросы, передает ей салфетку, когда соус оказывается на подбородке. В какой-то момент его ладонь ложится мне на колено.

Я накрываю ее своей.

Он не поворачивается, только большим пальцем коротко касается моего запястья. Это движение стало уже привычным и правильным.

После ужина Соня забирает у меня тарелку, Илья помогает ей.

Я остаюсь за столом, смотрю, как они переговариваются у посудомоечной машины. Несколько месяцев назад от подобной сцены мне обязательно стало бы больно. Я бы видела то, чего у меня не было. Сейчас же наоборот. Я чувствую себя затерянным под диваном кусочком пазла, который нашли и добавили в устоявшуюся картину. Я не лишняя деталь и не сторонний зритель. Я часть этого мира.

К вечеру рука начинает ныть, и я собираюсь домой. Илья замечает, как я разминаю пальцы, и, ничего не спрашивая, приносит мою сумку.

В машине я откидываюсь на спинку сиденья. Мы едем молча. Я люблю эти поездки: разговор уже не нужен, чтобы убедиться в том, что между нами все в порядке.

У моего дома Илья глушит двигатель.

— Поднимешься? — спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня.

— Если ты этого хочешь.

— Хочу, — отвечаю прямо, в первую очередь будучи честной перед самой собой.

Мы входим в квартиру, я снимаю обувь, машинально ставлю чайник.

На диване сажусь рядом с ним, подбираю ноги. Он обнимает меня, и я устраиваюсь удобнее, положив голову ему на плечо. Телевизор работает без звука. Некоторое время я смотрю в экран, а потом поднимаю лицо к Илье и целую первая.

Его ладонь ложится мне на щеку, и я приближаюсь, касаюсь губами уголка его рта. В этот раз не хочется останавливаться так скоро. Я перебираю пальцами короткие волосы на затылке, чувствую, как крепче становятся его объятия.

Илья притягивает меня ближе, но бережет мою правую руку, помогает устроить ее у себя на груди. От этой привычной заботы меня неожиданно накрывает нежностью. Я целую его сильнее, и он отвечает уже без прежней сдержанности.

Я полностью расслабляюсь, позволяя себе не забыть прошлое, но отпустить его и погрузиться в реальность, в которой мне хорошо, тепло, уютно и спокойно рядом с мужчиной, некогда разрушившим мой мир.

Теперь мне хочется позаботиться и о себе сегодняшней. О женщине, которая все еще любит его, которая устала быть настороже и тянется к мужчине. Мне не нужно отказываться от этого только потому, что когда-то именно он сделал мне больно. Я могу все помнить и при этом замечать, как Илья меняется. Могу сомневаться, сердиться, просить оставить меня одну — и возвращаться к нему, когда сама этого хочу.