После нас ничего не осталось (СИ), стр. 48
Когда ассистент Льва Моисеевича приглашает меня в кабинет, я иду на негнущихся ногах.
— Присаживайтесь, коллега, — врач встречает меня легкой улыбкой и просит ассистента: — Марина, включай снимки.
На мониторе появляются мои обследования. Коган просматривает их, сверяется с выписками, затем поворачивается ко мне.
— Покажите руку.
Я кладу правую кисть на стол. Он осматривает шрамы, просит согнуть пальцы, потом разогнуть. Выполняю знакомые движения и чувствую привычное раздражение: хочется помочь себе левой рукой, довести пальцы до нужного положения.
— Не помогайте, — замечает он. — Сначала посмотрим, что получается самостоятельно.
Я убираю левую руку на колени. Коган осторожно сгибает мои пальцы сам, проверяет движения в суставах. Некоторое время молчит, и я ловлю себя на попытке угадать заключение по его лицу.
— Пассивное сгибание лучше активного, — говорит наконец. — Суставы позволяют больше, чем вы сейчас можете сделать за счет сухожилий.
— Рубцовые сращения?
— Вероятно, они тоже ограничивают скольжение. Но нужно уточнить состояние самих сухожилий. Если они сохранны и проблема в сращениях, можно рассмотреть тенолиз — освобождение от рубцов. Если полноценного сухожилия уже нет, потребуется реконструкция. Сначала подготовим ложе, при необходимости восстановим удерживающие структуры и поставим силиконовый стержень. Через несколько месяцев, когда ткани будут готовы, заменим его сухожильным трансплантатом.
Коган произносит все спокойно, без обещаний. Я понимаю каждое слово, но почему-то переспрашиваю:
— То есть улучшить сгибание можно? Мне говорили, что моя ситуация необратима.
— Возможности есть, технологии все эти десять лет идут вперед семимильными шагами. Будем разбираться. И чувствительность оценим отдельно: реконструкция сухожилий сама по себе проблему нерва не решит.
Я киваю. Его слова не означают «нет». Мне нужно несколько секунд, чтобы принять хотя бы это.
— Сколько займет восстановление?
— Месяцы. При двухэтапном лечении дольше. Между операциями нужно сохранить и улучшить пассивные движения, после пересадки постепенно учить сухожилие работать. Потребуются ортез, регулярные занятия с кистевым терапевтом и домашние упражнения. Нагрузку будете увеличивать по протоколу, а не по самочувствию.
— Я готова.
Он поднимает на меня глаза.
— Тамара, вы хирург. Поэтому отдельно скажу: улучшить функцию кисти и вернуть руку, которой можно безопасно оперировать, не одно и то же. Второго я пока обещать не могу. Операцию назначим через месяц, через пару недель собирайте анализы.
Я опускаю взгляд. Несколько минут назад мне казалось, что я готова услышать любой ответ. Теперь приходится признать: я все-таки жду определенного.
— Вы правда возьметесь за меня? Я не верю в то, что это возможно, — радость заполоняет меня. — К вам же очередь огромная!
Коган криво усмехается:
— Ваш молодой человек был крайне настойчив в этом вопросе.
Улыбка становится резиновой.
— К-какой молодой человек?
Глава 63.
* Тамара *
— Вы меня обманули! — звучит возмущенно и с претензией.
Мы с Ильей переглядываемся.
Как и обещал, Илья приехал в аэропорт встретить меня, но он не один, а с Соней, которая насупившись смотрит на меня.
— Папа обещала, что, когда я вернусь из Германии, ты будешь дома.
Я поднимаю взгляд на Илью, веду головой, предлагая ему самому объясниться с дочерью, — в конце концов, никаких обещаний девочке я не давала.
Илья присаживается перед ней на корточки.
— Сонь, это я виноват. Прости, что так вышло.
Соню определенно такой ответ не устраивает, и она поворачивается ко мне:
— Почему ты уехала?
Вопрос звучит с надрывом. Девочка обижена, ее обманули, практически предали, и теперь она требует ответа.
— Соня, я… я же живу в другом месте, — напоминаю ей робко.
— Но папа сказал…
Лазарев не дает дочери договорить.
— Я бы очень хотел, чтобы Тамара жила с нами, но мы не можем не уважать ее желания, дочка. Она захотела вернуться к себе в квартиру, мы должны принять ее решение.
Соня, кажется, еще больше запуталась.
С круглыми глазами, готовая расплакаться, она поворачивается ко мне:
— Ты не хочешь жить у нас в доме из-за меня?
Вопрос бьет в самое сердце. Высказанный укор заставляет меня подойти к девочке и обнять ее за плечи.
— Нет, ты что. Мы хорошо проводили с тобой время, просто у меня есть и своя жизнь, понимаешь?
Илья берет дочь за руку:
— Сонечка, Тома жила с нами, потому что ей хотели навредить плохие люди.
Я только сейчас понимаю, что никогда не слышала, чтобы Соня упоминала о своем деде. Видимо, ему было плевать абсолютно на всех.
— Мы должны были защитить Тому, — продолжает Илья, — и мы ее защитили. Больше ей ничего не угрожает, поэтому Тамара захотела уехать домой.
Соня поворачивается к отцу, смотрит на него пораженно и выдает совершенно недетский возглас возмущения:
— И ты ее отпустил?! — досадливо качнув головой, словно это она взрослая, а Илья нерадивый детеныш, вздыхает. — Как ты мог, папа?
Я закусываю губу, чтобы не улыбаться. Картина довольно милая, как и растерянность Ильи, который смотрит на меня, не понимая, что сказать.
Нас выручает Соня, объявив:
— Мы с папой хотели пригласить тебя пообедать. Ты же голодная?
И попробуй откажись.
— Я бы перекусила.
— Тогда поехали, — девочка решительно берет меня за руку и ведет за собой, оставляя отца позади.
Илья, опомнившись, забирает мой чемодан и идет за нами, тихо посмеиваясь.
В это мгновение на душе нет груза, лишь необъяснимое мне облегчение. Я не пускаю темные мысли в голову, отдавая себе теплому моменту.
Мы едем в семейный ресторан в центре города. Соня быстро съедает пасту и убегает вместе с другими детьми в игровую при ресторане. Я поворачиваюсь к Илье и выдаю ему то, что держала в себе весь полет.
— Зачем ты обманул меня?
— Когда я успел?
Но по глазам вижу, что понял все.
— Илья, ты надавил на Когана, чтобы он принял меня! Как ты мог так поступить?!
Лазарев мрачнеет и пересаживается ко мне, чтобы не привлекать внимания посетителей ресторана:
— Что плохого я сделал, Тома? Я вежливо, пусть и настойчиво, пообщался с врачом, рассказал, почему так важно прооперировать тебя. Подключился Вельский, и вместе мы дожали Когана. Никакого криминала, только настойчивая просьба и немного подкупа. Поверь, никто не пострадал. Даже, я бы сказал, наоборот.
— Я не позволяла тебе вмешиваться в мою жизнь! — меня страшно возмущает его поведение.
— Тома, — голос Ильи опускает до мягких, почти бархатистых нот, — из-за меня мы потеряли нашего ребенка, его потеря лежит тяжелым грузом на мне. Из-за меня ты лишилась возможности оперировать, из-за меня же попала в сложнейшую жизненную ситуацию, осталась одна против проблем и бед. Моя вина лежит на моих плечах, я чувствую ее, просыпаясь и засыпая, каждую минуту своей жизни. Ты можешь все сама, я знаю, не нужно мне это доказывать. Тома, ты десять лет жила одна, сама пережила те страшные дни. Позволь мне исправить хотя бы твои руки — это такая малость в искуплении моих грехов.
Илья выглядит искренним в своей просьбе, и я решаю принять его помощь, не противиться ей, иначе выйдет борьба против самой себя.
— Вельского ты подговорил, так? Мы ведь с ним очень долго не общались. Он приходил ко мне в больницу после аварии, потом десять лет я не видела и не слышала его.
— Не держи на него зла, Тома. Он не расскажет тебе о себе, но я пробил его, перед тем как обратиться с просьбой. Ян Феликсович примерно через полгода после той аварии потерял дочь. Она болела раком, сгорела очень быстро.
— Боже, — закрываю рот рукой. — Я понятия не имела...
— Но ты знаешь Вельского — он циник, немного ассоциален, местами груб. А еще он не приемлет жалости к себе. Несколько лет Ян Феликсович жил очень закрыто, пациентов у него было мало. Он сделал упор на науку, потому что, полагаю, не хотел общаться с людьми. Года четыре назад вернулся к активному приему пациентов. Я думаю, он интересовался тобой, но когда понял, что ты сменила род деятельности, не стал бередить тебе душу.