После нас ничего не осталось (СИ), стр. 50

Прошлое остается частью моей жизни, но я больше не собираюсь отдавать ему ни один день. Я позволяю себе расслабиться, не планируя ничего наперед. Просто сегодня мне спокойно. И я наконец разрешаю себе не чувствовать за это вины.

Эпилог

Два года спустя

* Тамара *

— Тамара, ты собираешься домой или мне тебя выставить?

Я поднимаю глаза от монитора. Ян Феликсович стоит в дверях кабинета с пальто на сгибе локтя и смотрит на меня поверх очков.

— Осталось немного.

Он подходит, заглядывает в экран. Некоторое время молчит, изучая подготовленную модель, затем указывает на один из участков.

— Здесь еще раз проверь. Завтра, на свежую голову.

Я приближаю изображение, делаю пометку.

— Хорошо.

— Тамара.

Оборачиваюсь. Вельский протягивает мне сумку, которую забирает со стула у двери.

— Домой. Тебя там ждут.

Я улыбаюсь, сохраняю работу и выключаю монитор.

В первый месяц после возвращения мне трудно уходить из отделения. Кажется, стоит задержаться еще на час, проверить еще одно исследование, подготовить еще один разбор — и я окончательно докажу, что имею право находиться здесь. Не в гостях, не по старой памяти, не потому, что Ян Феликсович слишком хорошо относится к своей ученице.

Мы выходим из кабинета вместе. В коридоре учителя останавливает молодой врач с вопросом. Я жду чуть поодаль, смотрю на свою правую руку. За день она устает, иногда пальцы становятся неловкими, и мне приходится перекладывать что-то в левую ладонь. Идеальной она так и не станет, но я больше не жду этого.

К принятию я прихожу не сразу. Мне нужно было пережить несколько очень тяжелых разговоров с Коганом и один с Яном Феликсовичем, после которого я плакала в машине, а Илья прижимал меня к себе.

Микрососудистая нейрохирургия остается в моей прошлой жизни. Я не могу позволить себе работу, где малейшая неточность руки способна перечеркнуть все остальное, но профессия шире того этапа, на котором я когда-то остановилась.

Под руководством Яна Феликсовича я возвращаюсь в профессию постепенно: сначала к разборам и планированию, затем к работе в команде, позже к операционной. Сейчас большая часть моей работы связана с нейроонкологией. Я участвую в обсуждении тактики, готовлю навигационные планы, работаю с изображениями, помогаю выбирать доступы. В функциональной нейрохирургии нахожу то, что заставляет меня снова почувствовать себя на своем месте.

И я преподаю.

Вот этого я от себя совсем не ждала.

На первых занятиях говорю слишком быстро, боюсь не ответить на вопрос, тщательно готовлюсь к каждой встрече. Потом выясняется, что студенты не требуют от меня безупречности.

Однажды моя ученица после занятия ждет меня у двери и признается, что впервые понимает тему, которую уже несколько недель пытается выучить.

В тот день я иду домой почти счастливая.

Теперь таких дней много.

— Муж встречает? — спрашивает Ян Феликсович, когда мы спускаемся к выходу.

— Илья встречает, — поправляю его я.

— Панфилова-Панфилова. — смеется.

***

Машину я замечаю сразу. Илья стоит рядом с ней с телефоном в руке, но, увидев меня, заканчивает разговор.

— Поздно ты, — выдает вместо приветствия.

— Я тоже рада тебя видеть.

Он забирает сумку, целует меня. Без оглядки на ступени крыльца, окна, проходящих мимо людей. Я сама удерживаю его за ворот пальто еще на секунду.

В машине тепло. Снимаю шарф, устраиваю руку на коленях.

На светофоре Илья накрывает мою ладонь своей.

— Ян Феликсович опять выгонял?

— Практически силой.

— Надо ему позвонить, поблагодарить.

Я усмехаюсь и поворачиваюсь к окну.

Мы не женаты. Иногда Илья возвращается к этому разговору, нечасто, с осторожностью, которая теперь и вовсе дается ему с трудом. Я пока не хочу. Не потому, что оставляю себе путь к отступлению, и не для того, чтобы заставить его ждать.

Мне просто хорошо вот так.

Я живу в его доме почти год.

Ключи от квартиры остаются у меня, но она пустует. Возвращаться туда не имеет никакого смысла — нет ни одной причины, по которой меня тянуло бы обратно.

***

— Тома, только честно, — требует Соня, едва я снимаю пальто. — Это совсем ужасно?

Она подносит телефон почти к моему лицу. На экране презентация.

— Дай хотя бы рассмотреть.

— Папа сказал, нормально.

— Значит, нормально.

— Он даже не посмотрел внимательно!

Из гостиной доносится голос Ильи:

— Что за недоверие?

Я смеюсь и прохожу за Соней к столу. Она устраивается рядом, объясняет, что именно нужно проверить, заранее предупреждает, какие слайды трогать нельзя.

Мы хорошо ладим. Соня не называет меня мамой — я не жду этого и не пытаюсь заслужить. У нас свои отношения, которым давно не нужно придумывать название.

Она может позвонить мне с вопросом, который стесняется задать отцу. Может пожаловаться на него, а через десять минут сердиться уже на меня, потому что я автоматически не принимаю ее сторону.

За ужином мы обсуждаем Сонину презентацию, мою завтрашнюю лекцию и выходные. Илья предлагает уехать за город. Я отвечаю, что в субботу хочу выспаться. Соня заявляет, что выспаться можно и за городом, если никто не будет будить ее к завтраку.

Позже Соня уходит к себе, а мы остаемся на кухне. Я убираю чашки, Илья загружает посудомоечную машину.

— Оставь, — качает он головой, когда я тянусь за тарелками. — Иди отдыхай.

— Я две тарелки могу донести.

— Можешь.

Я подхожу, обнимаю его со спины. Прижимаюсь щекой между лопаток. Он сразу перестает двигаться, накрывает мои руки своими.

Илья поворачивается. Некоторое время мы стоим посреди кухни, обнявшись, потом он наклоняется и целует меня.

Близость возвращается к нам не в какой-то один решающий вечер. Нет того дня, после которого я могу сказать: все, теперь я окончательно прощаю и больше никогда не вспомню о прошлом. Мы просто учимся быть вместе. Говорить, когда больно. Не уходить в молчание на неделю. Не считать прикосновение обещанием, а отказ — наказанием.

Со временем мне перестает быть страшно желать его.

Сейчас я тянусь к нему сама, запускаю пальцы в волосы, улыбаюсь, когда он отодвигает чашку, мешающую обнять меня крепче.

Я люблю этого мужчину. Не вопреки всем доводам, не в наказание себе, не потому, что иначе не умею.

Люблю и могу быть с ним счастливой.

Эти две вещи наконец перестают требовать оправданий.

Утром меня будит запах кофе.

Я открываю глаза, некоторое время лежу неподвижно, потом резко сажусь. К горлу подкатывает тошнота.

— Тома?

Илья ставит чашку на прикроватную тумбочку, но я уже встаю и тороплюсь в ванную. Через несколько минут умываюсь прохладной водой, смотрю на себя в зеркало. Бледная, сонная.

В дверях появляется Илья.

— Заболела?

— Не знаю. Может, вчера что-то не то съела.

Хмурится, но я прошу принести воды, и он уходит.

Пока жду, беру телефон. Открываю календарь, проверяю даты. Потом еще раз.

Задержка.

Не первая в моей жизни. После операций, лечения, стресса цикл не всегда бывает точным. Я уже научилась не искать в каждом сбое особого смысла.

Вероятность беременности после всего, что происходило с моим телом после аварии, практически нулевая. Я давно перестала даже размышлять на тему материнства, оно мне недоступно — и точка. У кого-то пятеро детей, у кого-то ни одного. Несмотря ни на что, и те и другие считают жизнь яркой, осмысленной и наполненной разными интересными вещами. Да, я не могу иметь детей, но уже свыклась с этой мыслью.

Теперь сижу на краю ванны и смотрю в экран.

— Вода, — говорит Илья.

Я откладываю телефон.

— Спасибо.

Он присаживается передо мной, касается моего колена.

— Останешься дома?

— Сегодня у меня только подготовка к занятиям. Могу поработать отсюда.