После нас ничего не осталось (СИ), стр. 45

— Естественно.

— Знаешь нового мэра? Отличный мужик. Борец с беззаконием и бандитскими группировками. Уже завтра во всех СМИ страны будут новости о полной ликвидации твоей группировки. Твое наследство пойдет в казну государства, как тебе такое?

— Ты… — отец хрипит, пытается набрать в легкие воздуха, но выходит только хрип. — Как ты… смеешь! Ты останешься ни с чем!

— Отчего же? У меня свой бизнес, который ты обещал Мартынову, помнишь? Кстати, твой Мартынов передает тебе привет из соседнего котла. Ты мало того, что лишил меня сына, так еще и хотел лишить дочери.

— Нет, тебя необходимо было просто припугнуть. Никто не знал, что там будет девчонка.

— Скажи, зачем нужно было все это? Ты настолько не хотел меня отпускать на волю, что делал все возможное, чтобы уничтожить мой бизнес?

— Твой бизнес — это мой бизнес, а не жалкие игрушки, которые ты называешь своим бизнесом.

— Ты воистину считал, что я должен делать только то, что правильно по твоему мнению?

— Ты сосунок, ничего не понимающий в жизни и деле. Знаешь, через что я прошел, чтобы добиться того положения, которое у меня было? Да со мной заговорить боялись! Уважали, пресмыкались. А ты неблагодарный щенок!

— То есть ты тешил свое самолюбие за мой счет?

— Тебе меня никогда не понять!

— И слава богу. Я не стану такой гнидой, как ты.

Придвигаясь к отцу ближе и говорю тише:

— Надеюсь, на том свете ответишь за все дерьмо, что сотворил за свою жизнь.

— Да ты и сам сынок, не ангел.

— Это так, и я отвечу в свой срок.

Мы с отцом замолкаем. Я смотрю в его серое, болезненное, морщинистое лицо с тяжелыми чертами. Он лежит неподвижно, только глаза блуждают по моему лицу.

— Что смотришь? Бери пушку да стреляй.

— И даже не заставить тебя мучиться? Как я могу? — спрашиваю наигранно-весело.

— Я уже мертв, неужели не видишь.

— О, я вижу и с удовольствием созерцаю это. Уверен, ты получил болезнь в награду за свои деяния.

Отец морщится — скорее всего, капельница была с обезболивающим, и оно перестало действовать.

— Хочешь, расскажу тебе историю напоследок?

— Просто пристрели меня.

— Когда ты сдохнешь, я выйду вот за эту дверь и сдам все, что у меня есть на тебя, безопасникам. Всех твоих людей и партнеров, которые до последнего поддерживали тебя, — их, кстати, осталось удивительно мало, не так ли? Не чудесно ли не старости лет остаться брошенным всеми — сыном, друзьями… Что, не спасли тебя бабки и власть, выходит? Хотя о чем это я. Вся твоя империя, выстроенная на костях, канет в бездну, а тебя забудут. Хоронить тебя я не буду. Тебя сожгут за счет государства и выкинут пепел в мусор — туда, где тебе самое место. У тебя не будет могилы и памятника, люди забудут твое имя, никто и не вспомнит о тебе. А я… я буду счастлив с Тамарой. Я сделаю все, что только в моих силах, чтобы она простила меня.

Снимаю маску с отца. Он округляет глаза.

— Пристрели меня.

— Смотреть, как ты мучаешься, гораздо приятнее. Тамара мучилась десять лет, потеряв все. А ты помучаешься так мало… всего лишь несколько минут. Какая жестокая несправедливость.

Отец хрипит, на лбу выступает испарина, глаза округляются.

Он хочет что-то еще сказать, но больше не может.

Наверное, я такой же жестокий, как и он, сын недалеко ушел от отца. И да, я тоже заслужил наказание, и получу его в свое время, а до тех пор буду отмаливать свои грехи и, может быть, смогу получить отпущение хотя бы нескольких из них.

Отец умирал, открывая рот в попытке мне что-то сказать.

Я смотрел на его уход, не чувствуя облегчения на душе.

Он так и умер — с открытыми глазами и не прозвучавшей последней фразой, унося ее с собой.

Глава 59.

* Тамара *

Я спала в гостиной. Прилегла на диван и словно отключилась.

С тихим стоном поднимаю голову с неудобной подушки и сажусь на диване, осматриваюсь.

Из кухни доносятся звуки — шипение, работает кофемашина.

Лицо до сих пор болит, губа опухла, да и бровь тоже. Наверняка там расплывается синяк. Надо бы сходить посмотреть, но я так и остаюсь сидеть, чувствуя себя разбитой.

Илья уехал. Куда, естественно, не сказал, а я не стала спрашивать, но по увеличившейся численности охраны могу сделать вывод, что намечалось что-то серьезное.

По виду мирно расхаживающих под окнами охранников я могу сделать еще один вывод — ночью не было никаких происшествий.

Кое-как поднявшись с дивана, плетусь к себе в спальню. Тело болит, лицо не меньше.

Я принимаю душ, он помогает освежиться. Переодевшись в теплый спортивный костюм, спускаюсь на кухню.

— Доброе утро, — здороваюсь с Татьяной Витальевной, которая суетится у плиты.

— Здравствуйте, — отворачивается от меня, не смотрит в глаза.

После нашего разговора о Соне перед моим отъездом женщина старается избегать меня. Делает свою работу и торопится покинуть комнату, в которой я нахожусь.

Я подхожу к кофемашине, запускаю ее.

— Я сейчас сделаю вам кофе, — Татьяна Витальевна подходит ко мне.

— Не нужно, я сама. Спасибо.

— Это моя работа.

— Татьяна Витальевна, ну что я, кофе себе не сделаю?

Мы встречаемся с ней взглядами, и у нее округляются глаза при виде моего лица.

— О господи, — шепчет.

— Все в порядке, небольшая авария, — отвечаю как можно более непринужденно.

Она тут же отводит взгляд, наверняка почувствовав неловкость оттого, что разглядывает меня.

— Тамара, я хочу извиниться перед вами, — говорит неожиданно.

— За что? — забираю чашку и сажусь за стол.

— Я не имела права лезть к вам с просьбами, и вообще, это не мое дело.

— Вы симпатизируете Соне, ничего удивительного в том, что вы переживаете за нее.

— Благодарю, — Татьяна Витальевна коротко улыбается мне и возвращается к приготовлению завтрака. — Я пожарила сырники, хотя, наверное, стоило еще вчера у вас уточнить, что вы желаете. В доме сейчас никого, кроме вас, а я по привычке приготовила то, что подаю обычно.

— Я непритязательна в еде, с удовольствием позавтракаю сырниками.

Достаю из холодильника сметану и варенье, Татьяна Витальевна ставит на стол тарелку и уходит, оставляя меня в привычном мне одиночестве, которое сейчас ощущается до странности необычно.

Я завтракаю, потом, так и не найдя себе в доме угол, иду на улицу.

Осень вовсю вошла в свою пору, раскрасила яркими красками листья. День сегодня на удивление солнечный, и я мимолетно останавливаюсь на террасе, беру плед, кутаюсь в него.

Шагаю по дорожке из красивого камня среди ухоженных кустарников и подхожу к вольеру.

В нем живет Эльза, русская борзая, и ее дети.

Удивительное животное — умное, беззлобное, но осторожное.

Входить внутрь я не решаюсь, поэтому просто присаживаюсь на корточки около клетки.

— Как он тебя выбрал? — спрашиваю тихо. — Ты же совсем ему не подходишь.

Грозный и жестокий бандит с черной душой и собака с удивительно светлыми глазами, смесь аристократизма и грации.

Я иду вглубь сада, к бассейну, который сейчас накрыт тентом, сажусь в кресло, подставляю лицо солнцу. Улыбка появляется сама собой.

Даю себе зарок следующим летом поехать на море. Обязательно и всенепременно.

Достав из кармана телефон, открываю поиск и вбиваю фамилии, читаю отзывы и послужной список кистевых хирургов. С непонятным мне самой постоянством я занимаюсь этим с момента возвращения из Барнаула.

Мне всего-то нужна одна консультация, вот и все, не так ли?

Нет значит нет. В любом случае от меня ничего не требуется, кроме как приехать на прием.

Левой рукой скролю ленту, правая машинально делает сгибание и разгибание пальцев — упражнения, которые мне прописывали еще после операции.

Я настолько погружаюсь в процесс, что не замечаю приближения Ильи, и лишь когда он подходит ко мне вплотную, перекрывая солнце, поднимаю на него глаза.