После нас ничего не осталось (СИ), стр. 41

Внук ему был безразличен, это мы уже выяснили.

Внутренне я отталкиваю эту мысль, принять ее сложно. В голове не может уложиться такое количество информации и рассуждений.

А что, если Артем говорит правду? Мой ребенок… ему десять лет.

Мне плохо, к горлу подкатывает тошнота, перед глазами все плывет, и Артем подхватывает меня, когда я уже готова вот-вот рухнуть на кафельный пол.

— Тихо-тихо, все хорошо.

С этим я бы, конечно, поспорила.

Артем сажает меня на диван, наливает воду из графина, протягивает мне стакан, и я делаю несколько жадных глотков.

— Тома, у меня совсем не осталось времени. За тобой скоро приедут и заподозрят неладное, подумают, почему тебя так долго нет. Моя машина стоит у черного входа в отделение, мы можем поехать прямо сейчас.

Интуиция вопит, что нельзя никуда ехать с Артемом. Это может быть опасно. Надо довериться Илье, он не стал бы лгать мне о таком.

Ведь не стал бы?

Он был жесток со мной в прошлом, но не сейчас. Он любит дочь; узнай он о сыне, мальчик уже был бы рядом с нами.

Чувства сильнее разума, и побороть это я не могу.

— Поехали, — Артем спешно выводит меня из ординаторско.

Если он обманул меня, клянусь, я убью его.

Своими собственными руками, которые обязались спасать и защищать, придушу его или пущу ему пулю в лоб.

Тема ребенка для меня самая болезненная, это выше меня, выше всего остального.

Артем выходит из здания и ведет меня к обычному белому седану эконом-класса, коих по городу ездят тысячи.

Артем торопится и нервничает, делает круг, выезжая через другие ворота, не через главные, напряженно смотрит в зеркала.

— Пока мы едем, можешь начать рассказывать, — поворачиваюсь к нему.

Глаза пульсируют от напряжения, в голове шум, как при мигрени, руки дрожат от шквала эмоций.

— Что ты знаешь о моем ребенке? — я произношу эти слова тяжело, каждое дается с трудом.

— Мы приедем, и ты все узнаешь, — отвечает, не глядя на меня.

— Откуда ты узнал о том, что ребенок жив?

— Я наводил справки, говорю же тебе.

— И где ребенок?

— В безопасном месте.

— Где ребенок жил эти десять лет?

— В другой семье.

Артем отвечает расплывчато, на меня больше не смотрит, а вот по манере его езды я понимаю, что он сильно напряжен.

Шторм в моей голове стихает, накрывая пониманием истины.

— Последний вопрос, Артем, — мой голос звучит холоден, как лед, осознание приходит с болью в груди.

— Что еще? — раздраженно спрашивает Артем.

— Ребенок девочка или мальчик?

Я смотрю в лицо Артема, ищу в нем хоть что-то, но нахожу лишь жестокое подтверждение своим мыслям.

— Ты обманул меня.

Он сжимает руки на руле так сильно, что белеют костяшки.

— Просто заткнись сейчас, Тамара, — в его голосе больше нет ни тепла, ни приветливости.

Я же говорила, не стоит верить лживым словам о любви.

Артем воспользовался моим больным местом, он знал, куда надавить. Его отлично информировали об этом.

— Не смотри меня так, — мужчина поджимает губы. — Я просто делаю то, что мне говорят. Ничего личного, Тамара.

Опускаю взгляд на свои руки. Они дергаются, как при болезни Паркинсона.

На глаза находит красная пелена, в груди растекается кровавое пятно от несуществующей раны.

Салон автомобиля пронзает нечеловеческий, звериный вопль — я не слышала подобного никогда в своей жизни.

Я бросаюсь к Артему, выставляя ногти, не чувствуя ни боли, ни страха, бью его по лицу, царапаю, рву кожу.

Отчаяние сильная штука, но боль от него гораздо сильнее, и именно ей я отдаю себя на откуп, хоть немного облегчая свою истерзанную душу.

Автомобиль виляет из стороны в сторону, но я, намертво вцепившись в голову водителя, продолжаю колотить его.

И откуда только во мне взялись силы?

Или же это просто самая ужасная глупость — кинуться на него, как раз когда он ведет машину на высокой скорости.

Настоящий мужчина так себя со мной не повел бы.

Но то мужчина, а Артем не мужчина.

Человек, который лишь манипулировал мной для достижения результата, ради похвалы своего начальника.

Зная, насколько больная для меня эта тема, он снова затронул ее и сыграл со мной в очень жестокую и беспощадную игру.

В какой-то момент Артему удается выкрутиться из моих рук, и он со всей силы толкает меня в пассажирскую дверь. Я прикладываюсь об нее затылком, из глаз летят искры, но даже это не останавливает меня.

Что-то во мне в этот момент надламывается, выдержка рассыпается плохо склеенным пазлом. Даже когда Илья поцеловал меня в квартире, когда вываливал на меня тонны своей злости, преследовал и обвинял во всех грехах, я была куда более спокойна и сосредоточенна.

И снова с ревом и саднящим горлом бросаюсь на мужчину, но то ли сил во мне не осталось, то ли Артем готов к тому, что я могу наброситься на него, — он замахивается и бьет меня кулаком в лицо.

Новая волна боли пронзает голову, во рту появляется привкус крови, и я стираю ее с губы.

— Успокоилась? — холодно спрашивает Артем.

Я снова дергаюсь к нему, но в лоб мне упирается дуло пистолета.

Я проиграла и должна принять это.

— Теперь, я полагаю, да, — заканчивает он.

— Я ненавижу тебя, — выплевываю слова.

— Уверен, что переживу это, — говорит холодно.

— Ты просто сволочь, Артем. Решил манипулировать мной, чтобы начальник по головке погладил?

— У тебя странные представления о том, как устроен наш мир, — усмехается, а мне становится паршиво от осознания собственной беспечности.

— Мне не нужно иметь никаких представлений о твоем мире. Ты жалкий и ничтожный. Украсть женщину, ударить ее и приставить пистолет к голове — это все, что ты можешь? Просто верх мужественности.

На лице Артема ходят желваки. Мне кажется, если бы обе его руки не были заняты, он непременно ударил бы меня снова.

— Рот свой закрой, поняла? А то я могу случайно не довезти тебя.

— Да-да, вы, сильные мужики, только и можете, что воевать с бабами, на другое у вас кишка тонка. Где же тот Артем, который клялся мне в любви и предлагал уехать вместе в Москву? Который кормил меня враньем о заботе и поддержке?

— Ты!.. — рыкает зло. Его буквально трясет, но он продолжает вести машину. Мы покидаем город и выезжаем на трассу. — Когда я тебе предлагал все это, я понятия не имел, кто ты. Сейчас правила игры изменились, мне дали приказ: доставить тебя во что бы то ни стало, и я сделаю это. Если ослушаюсь — меня уберут. Усекла? Между тобой и собой я выберу себя.

— О боже, да ты просто эталон галантности.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что ты ублюдок, вот и все. Куда ты меня везешь? Зачем? Зачем вам я?

— Мы бы увезли его дочь, но он ее спрятал так, что не подобраться.

— Да, а я оказалась слишком наивной дурой, раз снова доверилась мужчине.

— Послушай, ты нужна живой.

— До каких пор? Мною будут шантажировать Лазарева, так?

— Я не знаю точно, для чего ты нужна.

— Слабак! — выкрикиваю. — Скажи ты уже мне, господи! Что ты кота за яйца тянешь, скажи как есть! Ты же видишь, я никуда не денусь!

Артем кидает на меня взгляд.

— Ты нужна не для того, чтобы шантажировать Лазарева. Вернее, все так, только шантажировать планируют его отца.

— Что? Вы с ума посходили? Неужели ты, зная, что со мной сделал его отец, думаешь, что он отдаст что-то за меня? Да он доплатит вам, если вы пристрелите меня.

— Ты ни черта не знаешь, Тамара, — язвительно усмехается Артем. — Мой шеф и отец Ильи некоторое время назад сотрудничали, но… они не сошлись во мнениях. Оказалось, что ты слишком ценна в этой войне и за твою голову отдать многое готов не только Лазарев-младший, но и Лазарев-старший.

— Чтоб вы все сгорели в аду! Все вы!

— Мы уже там, неужели ты не видишь?

Я отворачиваюсь к окну, осознавая свою участь. Меня убьют при любом исходе, это факт.

Надо было ехать на Дальний Восток. Там нужны врачи, я бы нашла себе работу. Отправилась бы туда и горя не знала, до меня туда точно не дотянулись бы эти щупальца.