После нас ничего не осталось (СИ), стр. 3

Опускаю взгляд на сигареты. Пару лет назад я бросила курить и в целом абсолютно нормально жила эти два года, без ломки в отсутствие никотина, но сегодня меня тянет зажечь сигарету и затянуться.

— Нет, спасибо. — Возвращаться к старым привычкам не стоит.

Жанна закуривает, прищурившись, затягивается.

— Кто это был? — спрашивает подруга.

Мне не нужно включать дурочку — я прекрасно понимаю, о ком она спрашивает, я видела ее удивленные глаза, когда мы покидали больницу. Тогда к нам подошли девочки, и Жанна тактично не стала поднимать вопрос при них.

— Старый знакомый, — отвечаю обтекаемо.

— Лазарев твой старый знакомый? — выгибает бровь. — Детка, Лазаревы не какие-то простые смертные, чтобы быть старыми знакомыми.

В нашем городе это имя знают многие. Семья Ильи живет закрыто, но невозможно не знать людей, которые в свое время держали половину города.

Отец Ильи несколько лет назад перевел бизнес в Москву, оставив здесь незначительную часть.

Тем не менее известность и влияние у семьи Лазаревых осталось, а у людей в целом довольно хорошая память, особенно касающаяся тех, кого стоит избегать.

— Жанна, мы были знакомы довольно давно, а потом он уехал в Москву. Я не видела его очень много лет, — отвечаю спокойно.

Подруга задумчиво затягивается сигаретой.

— Да, точно. Логично, ведь он не знает, что с тобой произошло, и о том, что ты больше не оперируешь. — Жанна размышляет об этом как о рядовом факте моей биографии, но вовремя приходит в себя. — Прости, пожалуйста.

Рука сама опускается на запястье, и я начинаю тереть шрам.

Жанна перехватывает мою руку, сжимает ее.

— Все в порядке, — отвечаю привычно.

Мне сложно объяснить, что было со мной в день, когда я осознала, что больше никогда не смогу взять скальпель в руки.

Большинство хирургов амбидекстры. Мне в этом повезло меньше, но до последнего я была уверена, что смогу прекрасно справляться и одной рукой, пока эту руку у меня не отобрали.

Нет, конечно, руки мои на месте, вот только гибкости в пальцах больше нет.

Я не могу оперировать, спасая жизни.

Я не могу петь песни, аккомпанируя себе на гитаре.

Я могу только просунуть сигарету между указательным и средним пальцем и затянуться, травя себя.

— Дай сигарету, — прошу подругу тихо.

Она дает мне новую, я затягиваюсь.

— Ты не будешь звонить нашим? — спрашивает Жанна, всматриваясь в меня.

— Зачем?

— Узнать, как дела у его дочери, — она мягко улыбается мне.

Я затягиваюсь, заглядывая внутрь себя, ища ответ на этот вопрос. Подсознательно пытаюсь найти там положительный ответ, но чувствую лишь звенящую пустоту.

— Нет, не буду.

— Понятно, — только и отвечает.

Вряд ли Жанне действительно понятно, что сейчас происходит со мной. Вряд ли кто-то вообще сможет меня понять, даже если я попытаюсь объяснить.

Я не драматизирую, это скорее констатация факта.

— Он выглядел страшно злым, — Жанна с интересом смотрит на меня. — Правда, что вся его семейка такая?

— Откуда мне знать, Жанна? — устало улыбаюсь подруге.

— Мне кажется, ты знаешь правду.

— У каждого она своя. Кому-то Лазарев будет врагом, а кому-то, например его дочери, любящим отцом — ты сама же видела, он поубивать всех готов был.

— Да, — усмехается нервно. — У больницы могут быть проблемы из-за него. Зато он узнает, что связи и деньги не всегда решают любой вопрос в этой жизни.

— Уверена, все будет хорошо, — тушу сигарету. — Я поеду, Жанна.

— Давай, Томка. До встречи.

Машу на прощание подруге и сажусь в свою простенькую машину. Выезжаю на дорогу, перед возвращением домой делаю круг по ночному городу.

Все будет хорошо, у Лазарева по-другому быть не может — он сатану достанет и в ад спустится, но сделает так, что все сложится именно как он того хочет.

Ему подвластно все.

В том числе и моя жизнь.

Глава 4.

* Тамара *

— Доктор, я совсем не похудела, — пациентка тяжело вздыхает.

Перед глазами предстает картина: операционный стол, я ассистирую Яну Феликсовичу.

После он непременно меня похвалит и снова скажет, что меня, как нейрохирурга, ждет успешное светлое будущее и что он на своем веку не видал врача более сильного, чем я.

Потом в шутку попросит меня не зазнаваться, когда в очередь ко мне на операцию будут стоять самые высокопоставленные люди города. Намекнет, чтобы не забывала своего наставника.

Я буду окрылена.

Я буду в эйфории.

Попасть к Яну Феликсовичу и на разговор-то непросто, а стать его ассистентом — просто вершина желаний любого начинающего нейрохирурга.

Я буду чувствовать себя нужной и важной, спасая жизни людей, доставая их с того света.

И тем больнее мне будет упасть на острые пики скал реальности и принять данность такой, какая она есть: больше никогда я не возьму в руки скальпель и не спасу ни одного больного.

Все, что мне останется, — сменить специализацию или уйти из профессии.

Я больше ничего не умела.

Ни-че-го.

Только работать с мозгом человека и оплетающими его сосудами.

Ян Феликсович больше не восхищался мной, потому что восхищаться было нечем.

Отныне никто не прочил мне светлого будущего, достижений и успехов, словно списав меня со счетов.

Да собственно, именно это и произошло.

Я была зла на них, а на себя больше всего — я потеряла не только возможность исполнить мечту всей жизни и стать нейрохирургом, но и своего ребенка…

Профессиональная переподготовка прошла как во сне. Я училась и поглощала информацию, потому что пустоту внутри было больше нечем заполнить.

Мне еще предстояло перестроить себя и принять тот факт, что я по-прежнему врач и моим пациентам нужна помощь, просто теперь иного рода.

Разочарование в себе по-прежнему живет со мной, вместе с воспоминанием о взгляде Яна Феликсовича, который он бросил на меня, когда покидал мою палату в последний раз.

Он больше не вернулся.

А я до сих пор ищу путь к самой себе. Не к той, старой, Тамаре. К новой Томе, которая задержалась где-то в пути.

— Ума не приложу, почему так происходит, — пациентка нервно перебирает папку с документами.

— Причин может быть несколько, — держу лицо и сохраняю спокойное на нем выражение. — Препарат работает в связке с коррекцией питания и добавлением физической активности. Если эти условия не соблюдаются, препарат не может компенсировать дефицита калорий, и снижение веса останавливается или замедляется. Как у вас с этим обстоят дела?

Виновато улыбается мне.

Как это ни странно, с пациентами было проще, когда я работала нейрохирургом. Сейчас часто просто приходится уговаривать.

— Также может повлиять стресс.

— Это точно исключено.

— Как вы храните препарат? Он должен быть в холодильнике.

— Обычно я храню в холодильнике, — и снова этот виноватый взгляд.

— Давайте поступим так: вы корректируете свое питание и образ жизни, следите за тем, где хранится лекарство, и продолжаете его колоть по оговоренной схеме. Если ничего не изменится, будем работать с дозировкой или рассмотрим другой препарат.

— Поняла, доктор. Я возьмусь за себя, Тамара Валентиновна, я обещаю.

Искренне улыбаюсь женщине.

— Уверена, как только вы увидите первые результаты, будете довольны. Самое главное — взять себя в руки и следовать рекомендациям.

— Все сделаю, — кивает быстро.

На сегодня это был мой последний пациент. Возвращаюсь за стол, принимаюсь собирать документы, выключаю компьютер.

Когда сегодня утром я пришла на работу, мне пришлось пересилить себя и не спуститься в приемный покой, чтобы расспросить, чем все закончилось вчера.

Прооперировали ли девочку?

Успешно ли?

Я сдержалась. В конце концов, это не мое дело и больше не моя зона ответственности. В нашей больнице есть хорошие врачи, наверняка ей помогли.