После нас ничего не осталось (СИ), стр. 36

Я ставлю бокал и круто поворачиваюсь, волосы веером разлетаются вокруг меня.

Вельский стоит за моей спиной как ни в чем не бывало. Смотрит на меня так, будто я по-прежнему его ученица, словно не было этих десяти лет забытья.

— Ян Феликсович! — на глаза наворачиваются слезы, и я, поддавшись порыву, обнимаю своего учителя.

Тот по-отечески похлопывает меня по спине.

— Вот поэтому я не беру в ученики женщин, слишком плаксивы.

Отстраняюсь и с улыбкой до ушей смотрю на своего ворчливого маэстро.

— Что с вами делать, когда вы плачете, скажи? Хоть черепную коробку вскрывай да заглядывай в нее, разбирайся, что у вас там внутри!

— Как это женщин не берете? Меня же взяли.

Вельский смотрит на меня задумчиво.

— Ты была особенной. Только никому не говори.

— Да кому я скажу, — отмахиваюсь. — Ян Феликсович, как Юра? Он по-прежнему с вами работает?

— Юра, — Вельский мрачнеет. — Ты не знала, да? Новиков еще десять лет назад эмигрировал. Оставили вы меня одного, кинули батьку. Я после вас пять лет никого не брал.

— Простите, — удрученно пожимаю плечами.

— Чего уж тут, — отмахивается. — Хорошо выглядишь. Слышал, ты эндокринологом стала.

— Откуда слышали? — прищуриваюсь.

— Да вон от той компашки, — кивает вбок на группу людей, которые как раз с интересом за нами наблюдают. — МГУшники, дотошные, бррр. Говорят, чего это ее сюда пустили, лучше бы нейрохирурга из ее больницы привезли, Олейника. — Вельский повышает голос так, что все в зале затихают: — А она и есть нейрохирург, лучший, между прочим! Моя ученица!

Даже те, кто на нас внимания не обращали, теперь обернулись, кто-то даже подошел ближе, чтобы лучше слышать.

— Бросьте, Ян Феликсович, я больше не нейрохирург.

— Нейрохирурги бывшими не бывают! — произносит сурово.

Взгляд учителя тяжел, железобетонен. Он ложится грузом на плечи, заставляя склонить покорную голову.

— Я не могу больше оперировать.

Машинально кладу руку на запястье, тру зудящий шрам.

— Вздор! — выдает громогласно.

Я отшатываюсь, испуганно озираясь. Мы с учителем становимся участниками мыльной оперы, и зрители сейчас наши же коллеги.

— У меня травма сухожилий, необратимая.

Поднимаю правую руку и двигаю ею перед Яном Феликсовичем.

Получается плохо, движения руки нескладные, совсем не плавные.

Он берет мою руку, сгибает, разгибает.

— Ты вообще работала с рукой?

— Поначалу.

— Нужна ревизия, освободить нерв от рубцовой ткани, при необходимости восстановить поврежденный участок. Потом обязательно реабилитация. Нудная и скучная. Но ты и так десять лет просрала, да, Тамара?

Забираю у него свою руку, прижимаю ее к себе, как дитя.

— Мне два врача сказали, что все бессмысленно.

— Значит, надо было спросить у третьего! — рявкает в своей резкой манере.

— Время упущено, — качаю головой и прячу руку в рукав пиджака.

Густые, с проседью брови Вельского поднимаются:

— Вот уж не подумал бы, что ты трусиха, Панфилова!

Мне нечем крыть, поэтому я просто смотрю на своего наставника, чувствуя, как глаза начинает печь.

Он берет меня за руку, выводит из зала, и мы заходим за угол.

— Помнишь мой девиз?

— Нет ничего невозможного, пока ты готов идти до конца. Нужно делать все, что в твоих силах, а если не получится, не жалеть: значит, ты отдал этому все, что мог.

— Ты не сделала всего, что было в твоих силах, Тамара.

— У меня просто не осталось сил, — мой голос дрожит, срываясь на эмоции так неожиданно и резко с человеком, эмоции которому я не показывала никогда.

Вельский смотрит на меня с несвойственным ему состраданием.

— Когда я увидел тебя на койке в больнице, все сразу стало ясно. Ты пребывала в глубочайшей депрессии, тебе нужен был специалист, терапия и длительный, максимально долгий отпуск, поэтому я тебя отпустил. Но ты совершенно бездарно потратила время! Вместо того чтобы бороться, сражаться с судьбой и болячкой, ты сдалась. Моя ученица, достойнейшая из достойных. Лучшая из тех, кого я когда-либо учил. Самая упрямая, самая умная, самая сильная. Девчонка, которая могла стоять у операционного стола десять часов подряд, а потом еще спорить со мной о тактике вмешательства. Ты не из тех, кто складывает руки и ждет, пока жизнь пройдет мимо.

— Не было у меня сил на борьбу, — я стираю слезы пальцами. — Нет больше той Тамары, Ян Феликсович.

Учитель поднимает указательный палец, вдавливает его в мой лоб, ощутимо, больно.

— Вот тут она, никуда не делась. Любую проблему нужно хотя бы попытаться решить. Не всякую беду можно преодолеть — я не идиот и не продаю тебе красивую сказку. Бывают вещи, которых не исправить. Людей не вернуть. Прошлое не переписать. Но себя можно… нет не так — нужно вытащить. Медленно. Зло. Через боль, через страх. Через не могу.

Он делает паузу, прячет руку за спину.

— А ты даже не попыталась подняться. Решила, что имеешь право поставить на себе крест раньше времени.

Я смотрю на него сквозь слезы. Мне хочется возразить. Сказать, что он не понимает. Что он не знает, каково это — потерять ребенка, потерять мужа, потерять возможность делать то, ради чего ты жила. Что невозможно просто взять и встать, когда внутри ничего не осталось.

Но Ян Феликсович знает не все — и все же знает главное.

Если бы он действительно считал меня пропащей, не тратил бы свое время на меня.

— В тебе слишком много жизни, Тамара. Просто ты отвернулась от нее.

Глава 48.

* Тамара *

Ян Феликсович как летучий голландец — показавшись один раз на горизонте, исчезает так же неожиданно, как и появился.

Я задаюсь вопросом: что он тут делал? Присутствовал ли выступлениях? Будет ли присутствовать завтра?

Вельский — значимая фигура в нейрохирургии страны. Его имя широко известно, книги, которые он написал, переведены на несколько языков и растиражированы за рубежом.

Мой бывший наставник — звезда нейрохирургии, можно так сказать даже без тени преувеличения.

Поэтому, будь он ранее на выступлениях коллег, я бы заприметила его. В основном по крутящимся рядом людям, которым уж очень надо урвать хоть минутку внимания знаменитого Вельского.

— Это правда то, что сказал Ян Феликсович? Вы его ученица? Но как это возможно, если вы работаете в другой сфере? — МГУшники, как назвал их Вельский, заслали ко мне женщину. Кажется, она ученый в области нейробиологии.

— Была когда-то, — отвечаю туманно.

Глаза ее загораются огнем.

— Вы та самая знаменитая его ученица?

— Я? — ошарашенно отшатываюсь от нее.

— Вы, вы. Он же не работает с женщинами, — кривится. — Мы-то думали, что Вельский чертов сексисит: на докладах коллег-женщин публично и некстати высказывался, срывал выступления каверзными вопросами, сбивал докладчиков с толку. Мы были шокированы, когда узнали, что он взял себе в ученицы женщину. Скажите, как вам удалось попасть к нему?

Пассивная агрессия вопросами заставляет меня изрядно понервничать.

— Просто я была одной из лучших на курсе, — отвечаю нехотя.

— Одной из! — повышает голос. — Но не лучшей. Возможно, там было что-то еще?

— На что вы намекаете?

— Не знаю, это вы мне скажите.

— Нет ничего, кроме моих достижений, — собравшись, отвечаю сухо.

Но приставучая женщина не унимается, продолжая донимать меня:

— Почему вы ушли от него? Кажется, вы сейчас эндокринолог, — поджимает губы, будто произнесла ругательство. — Дисциплина нейрохирургии показалась вам слишком сложной, поэтому вы ушли? Или имел место конфликт на почве половой принадлежности? Или, возможно, Вельский домогался вас?

— Да как вам в голову такое пришло?!

— Согласитесь, резкая смена дисциплины, переход к более примитивной специализации должен был иметь серьезный мотив.

Я краснею от злости. По моей спине неприятно стекает капля пота, и я сжимаю кулаки, чтобы не вмазать этой наглой дамочке прямо в центр ее зазнайских очков.