После нас ничего не осталось (СИ), стр. 34

Неужели он узнавал?

— Не лезь в это, Илья.

— Если можно исправить, в чем проблема?

— Проблема в том, что это нельзя исправить, — чеканю.

Илья сжимает зубы, лицо становится суровым, но я выдерживаю его взгляд.

— Я не опоздал к ужину? Могу я поужинать с вами?

— Ты спрашиваешь у меня? Это твой дом.

— Тем не менее мне нужно твое согласие, — не сводит с меня взгляда.

— Пожалуйста, — отвечаю тихо, нервно дернув плечом.

Через двадцать минут мы втроем сидим за одним столом.

Илья то и дело смотрит на меня, и чем чаще это происходит, тем более странно я себя чувствую. Хочется попросить его сбавить напор, но при Соне я не могу ничего сказать.

Его внимание слишком сильно напоминает прошлое, которое я так упорно забывала десять лет. Оно слишком привычное и между тем совершенно незнакомое, новое.

Пытаюсь сделать вид, что ничего не происходит, но даже Соня замечает, что что-то идет не так.

Мой взгляд блуждает по кухне, по лицу девочки, по блюду на тарелке, но каждый раз, словно примагниченный, возвращается к темному взгляд Ильи, прожигающему меня.

Соня болтает, разряжая атмосферу, в которой проскакивают разряды тока, и я ей благодарна.

Ведь это все закончится.

Враги будут повержены, я обрету свободу, и мне придется вернуться в свой маленький мир, в котором даже для ненависти не останется поводов.

Что я тогда буду делать?

— Пап, Тома, а давайте сыграем в «Хитрого Лиса»?

Это командная игра. Игра против игры.

— Я… спасибо за ужин, мне нужно подняться к себе, — даже не придумав достойной причины, сбегаю в свою комнату.

Глава 45.

* Тамара *

— Но, папочка, я не хочу! — слышу хнычущий голос Сони, когда подхожу к столовой.

— Я понимаю, детка. Так будет лучше, ты быстрее пойдешь на поправку, — мягко уговаривает дочь Илья.

Я решаю, что подслушивать чужие разговоры не стоит, и захожу на кухню:

— Всем доброе утро.

— Тома, скажи папе, пожалуйста, — у девочки слезы на глазах, она поднимается со своего места и подбегает ко мне.

Соня обнимает меня. Неожиданно крепко, сильно прижимается, утыкаясь носом мне в живот.

Я не успеваю правильно среагировать — теряюсь от слишком близкого контакта с девочкой. Замираю глупым изваянием, когда она льнет ко мне в поиске защиты, наивно полагая, что сил у меня достаточно.

Соня поднимает на меня глаза. Заплаканные и не понимающие, почему взрослый человек не может ответить ей взаимностью.

Внутри что-то оглушительно взрывается. То ли моя выдержка, то ли эмоции, которые я привыкла неизменно глушить в себе.

Поднимаю на Илью беспомощный взгляд — я боюсь твоего ребенка, потому что не понимаю, что ей нужно сказать. Я могу поговорить, но не умею любить, особенно чужих детей. Твоя дочь невероятно мила, добра, но что мне делать с детской мольбой о защите, когда я и сама за себя постоять не могу?!

Илья считывает мой страх и растерянность достаточно быстро, потому поднимается и вмиг оказывается около дочери. Берет в руки ее пальчики, пытаясь отцепить от меня.

— Детка, иди ко мне. Иди сюда, Сонечка.

Лазарев отдирает от меня свою ничего не понимающую дочь, в глазах которой теперь обида на меня: ведь я не сказала и слова, не прикоснулась к ней, а девочка очень тактильна, ей нужны объятия.

В глазах Ильи нет осуждения — мол, ну ты тоже, конечно, Тома, что, так сложно было девочку приласкать? Наоборот, я вижу вину в его извиняющемся взгляде.

Слишком поздно я прихожу в себя, чтобы крикнуть: «Стоп, стоп!» Слишком поздно, вернуть этот момент на получится, и в в ответ на свою растерянность я получаю раненый взгляд Сони.

У нее умерла мать, она не знает, каково это, когда тебя любит женщина. Уверена, она думала, что я однажды полюблю ее, а теперь Соня смотрит на меня как на пришлую чудачку, отстраненную и нелюдимую.

И я бы переубедила ее, если бы у меня нашлись хоть какие-то слова.

Я не должна винить себя.

Я никому ничего не должна.

Я не мать Сони, я не обязана ее любить и принимать.

Но когда маленький ребенок прижимается к тебе, прося защиты, это непреложная истина, требующая хоть каких-то действий, хотя бы ответного прикосновения.

Илья в попытке разрядить обстановку принимается говорить:

— Соня, санаторий очень хороший, ты побудешь там пару недель. У них отличная программа по восстановлению после травм. Это детский центр, с тобой будут заниматься, также там будут другие дети. Ты тут сидишь одна дома, скучаешь.

— Со мной Тома, — нерешительно говорит девочка, которая уже не так сильно верит в свои слова.

— Тома работает, ты целый день одна. У меня пока что нет возможности часто и подолгу быть с тобой, — каждое слово Лазарева прошито виной.

Из-за него родная дочь получила травмы, а теперь вынуждена проходить реабилитацию.

Может, и к лучшему, что ему знакомо это чувство.

Соня смотрит в мою сторону, но попыток воззвать ко мне больше не делает, поставив на мне крест.

— Что за центр? — я наконец размораживаюсь и сажусь за стол.

Руки плохо слушаются, когда я наливаю себе чай. Он проливается мимо, стекает по белому пузатому боку, но я делаю вид, что все идет по плану и никто не смеет задавать мне вопросы на этот счет.

— Klinik am Waldsee, в Мюнхене.

Невольно и совсем нетактично присвистываю:

— Нехило.

Соня продолжает смотреть на меня в ожидании, что я продолжу.

— Соня, я слышала про этот центр, он очень хороший, я бы даже сказала — лучший. Илья, откуда ты про него узнал?

— Олейник рекомендовал.

— Очень хорошая рекомендация, — соглашаюсь с коллегой. — Соня, я уверена, тебе там помогут и ты окончательно восстановишься. А еще там есть наставники, которые проводят время с детьми, играют с ними, занимаются различными дисциплинами.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает нерешительно.

— Когда-то мой наставник, Ян Феликсович, был приглашен туда. Ему показывали, как проводят реабилитацию с маленькими пациентами. Ян Феликсович был впечатлен. — Добавляю тише: — А удивить его очень сложно, поверь мне.

— Я буду скучать по папе, — говорит совсем тихо.

— Детка, я буду приезжать на выходные, обещаю. И каждый день звонки по видеосвязи. Это на пару недель, может, чуть больше.

Соня переворачивается на колене Лазарева, садясь к нему лицом, и спрашивает тихо:

— Клянешься? — маленькая ладошка ложится на сердце.

— Клянусь, — Илья повторяет жест.

Я резко опускаю взгляд к чашке, будто в ней есть что-то более интересное, чем сакральный ритуал отца и дочери.

Соня спускается с ноги отца и идет к выходу из кухни, смотрит на меня, но сказать ничего не решается.

— Тебе там понравится, Сонечка, — говорю девочке с улыбкой.

— А ты проводишь меня, когда я буду уезжать? — спрашивает робко.

— А ты хочешь?

Кивает.

— Тогда конечно, я провожу тебя.

Смилостивившись, Соня улыбается и уходит, а я поворачиваюсь к Лазареву:

— Решил изменить правила?

Он нервно, тяжело вздохнув, проводит рукой по волосам:

— Там для нее безопасно, да и прогресс будет более очевидным. С Соней поедут мои люди, которым стопроцентно доверяю, с клиникой я уже договорился о дополнительной охране. Отец и его люди могут многое, но в другой стране они бессильны.

— Илья, я должна что-то знать? — спрашиваю у него настороженно.

Неспроста он дочь увозит.

— Нет, — отвечает легко. Поднимается со своего места, подходит ко мне со спины и неожиданно кладет руку на плечо, сжимает его. — Тебе не о чем переживать.

Провожаю Илью взглядом, не понимая, что это сейчас было.

Ненавидеть его оказалось проще и понятнее…

В больнице, едва я переступаю порог, медсестра отделения сообщает мне:

— Тамара Валентиновна, вас ждет Демьян Родионович. Просил подойти сразу, как только вы приедете.