После нас ничего не осталось (СИ), стр. 33

— Вам туда нельзя.

— Это несерьезно. Мне нужна моя одежда.

— Илья Маркович распорядился купить вам все, что необходимо. Напишите список.

— А если это белье? Косметика? Тампоны?

— Если вы пытались меня смутить, у вас ничего не выйдет, — отвечает легко. — Но вернуться в квартиру нельзя.

— Давай ты пойдешь со мной? Или приставь ко мне роту солдат? Мне нужны мои вещи. Мне нужно привести в порядок квартиру. В конце концов, там в холодильнике продукты, которые столько не живут.

— Я отправлю людей. Вещи привезут, холодильник уберут.

— Как сложно, — тяжело выдыхаю и кладу руку на ручку двери.

— Тамара Валентиновна, — зовет меня снова. — Не выходите в город. Пожалуйста. Это небезопасно.

— Я поняла еще с первого раза, — вежливо улыбнувшись, иду в здание больницы.

Больница встречает меня знакомыми запахами, звуками и людьми.

Я шагаю по коридору, зажимая в руке телефон, который вибрирует.

«Ты добралась до работы?», — показывается на главном экране сообщение от неизвестного абонента.

Я не сохраняю этот номер специально — назло ему. Это глупо, знаю.

«Уверена, Олег тебе уже отчитался», — пишу на ходу.

Я знаю, что делает Илья, но не собираюсь ему подыгрывать.

«Я привезу тебе все, что нужно, просто скажи что».

Надо же, как оперативно.

«Я пришлю список», — отвечаю.

«Ты до шести? Я заберу тебя», — глупое сердце дергается, когда я читаю эту строку.

«Лучше Олег».

«Если освободишься раньше, позвони мне. Я приеду».

Блокирую телефон и закусываю нижнюю губу, которая какого-то черта собралась раскататься.

Последний раз это закончилось плохо, напоминаю себе.

Рабочий день, как всегда, пролетает молниеносно. В потоке людских проблем свои отходят на второй план, и это даже к лучшему. Среди пациентов я не чувствую тревоги или страха, хотя понимаю, что бояться есть чего.

Старый урод, он может пойти на многое, поэтому в течение рабочего дня я не покидаю стен больницы, хотя раньше частенько выбегала выпить кофе или просто на пять минут подышать свежим воздухом.

Сегодня вместо меня это делает Жанна, которая без стука заходит в ординаторскую.

— Я принесла тебе кофе и сэндвич с курицей, — ставит на стол пакет с едой.

— Что бы я делала без тебя! — говорю с улыбкой.

— Послала бы своих мальчиков-зайчиков, — дергает бровью.

— Ты о чем?

— О том, что по отделению снуют странные мужики. Только не говори, что ты не обращала на них внимания!

— Да как-то не особо.

— Капец, Панфилова. Ну ты даешь! У вас тут пол-отделения медсестер слюни роняют на этот тестостерон. — Жанна присаживается на край стола и отпивает свой кофе.

Иду к двери и выглядываю в коридор.

В дальнем конце сидит мужчина, в руках у него газета. Он выглядывает из-за нее и кивает мне.

— Вот зараза, — шепчу тихо и захлопываю дверь.

— Том, может, расскажешь хоть, что творится? — уже без улыбки спрашивает Жанна.

— Это сложная история, Жанна. Ее вот так просто не расскажешь, — отвечаю, возвращаясь на свое место, и разворачиваю сэндвич.

— Лазарев был женат, но кто его жена, неизвестно. Это ведь ты, Тома?

Жанна внимательно смотрит на меня, и врать ей не поворачивается язык.

— Да, я.

— И что, у Лазарева какие-то проблемы? Ты ведь сейчас не живешь дома?

— Откуда знаешь?

— Тебя привозят в больницу разные машины и разные мужчины. А я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы предположить, что это не твои любовники, а люди Лазарева.

— Да, Жанна. Все так.

Подруга прожигает меня взглядом.

— Твой ребенок, руки… это ведь все из-за него? Томка, неужели ты во всем, что случилось, виноват он? — спрашивает обреченно.

Глава 44.

* Тамара *

Поджав под себя ноги, вникаю в то, что написано в книге, которую мне привезли из дома. Нейрохирургия шагает вперед семимильными шагами, а я отстаю на пару лет.

Сложно усидеть сразу на двух стульях — быть в теме эндокринологии и при этом знать все о нейрохирургии.

Вдобавок мне не хватает практики, живых людей, кейсов, с которыми надо работать.

Книга, статья в журнале, видеозапись лекции — вот и все, что у меня есть.

Я делаю пометки в блокноте, дважды перечитывая написанное.

Соня сидит за журнальным столиком, она раскрашивает по номерам диснеевских принцесс.

Ее занятие работает как своеобразная гимнастика для мозга, тренируя различные когнитивные функции и положительно влияя на эмоциональное состояние. Чтобы правильно раскрасить картину, нужно запоминать расположение цветов, номера и последовательность работы. Это отличная тренировка для памяти, особенно после травмы.

Я предложила такой вариант досуга, и Илья купил штук десять раскрасок и такое количество фломастеров, карандашей и цветных ручек, что я едва держусь, чтобы не присоединиться к Соне, — все-таки в каждом из нас живет ребенок.

Ну или почти в каждом, за исключением Ильи.

Только сейчас, глядя на него с другой стороны, я задумываюсь: было ли у него детство? Мать ушла от них, а сам он остался с отцом.

Я мало что знаю о его матери — только то, что она создала другую семью, и умерла от болезни, когда Илье было около двадцати.

Старое чудовище, его отец, вряд ли понимал, что ребенку нужно детство, поэтому я думаю, что у Ильи его не было.

Надо отдать должное Илье: Соне от ни в чем не отказывает, девочка получает все, что просит. По моим наблюдениям, она не избалована и просит о чем-то нечасто, но совершенно точно страдает от недостатка внимания от отца, который занят тем, что воюет с ветряными мельницами, расставленными его собственным отцом.

Девочка старательно рисует, я то и дело поглядываю на нее. Это происходит автоматически и не поддается контролю.

Татьяна Витальевна приносит нарезанные фрукты, печенье, и Соня с удовольствием подъедает все это.

— Тома, — зовет она меня робко, — можно я посмотрю, что ты читаешь?

— Конечно, — разворачиваю к ней книгу.

— Это инопланетянин? — ее брови поднимаются при взгляде на фото.

Я смеюсь от такой реакции.

— Нет, это компьютерная томограмма женщины пятидесяти пяти лет. У тебя есть такая же.

— Правда? Я не видела. А это больно — делать ее?

— Вовсе нет.

— Страшная картинка, — Соня возвращается к рисунку.

— У тебя определенно красивее, — говорю ей ласково.

В дверях гостиной я замечаю движение и перевожу туда взгляд.

Илья стоит, опершись о стену, с улыбкой глядя на нас.

— Привет, — говорит он нам обеим.

— Папуля! — Соня бросает все и бежит к отцу, тот ловит ее и прижимает к себе.

Я не ожидала увидеть его в этот час, сейчас только шесть вечера. Обычно он приходит куда позже.

Иногда мы с ним коротко переговариваемся. Он спрашивает, как прошел мой день, и нужно ли мне что-то.

Однажды, около одиннадцати вечера, я спустилась на кухню, чтобы выпить воды. Илья ужинал.

Он попросил остаться с ним.

Я сбежала.

Волнение и страх гнали меня до самой спальни, ведь я не знаю, как вести себя с ним.

Ненавидеть? Я вдоволь наелась ненависти за десять лет.

Пойти на контакт? Это сложно, каждый шаг как по зыбучим пескам.

Вести себя с ним равнодушно?

Да, пожалуй, так безопаснее всего.

Илья не переходит обозначенных мною границ, и меня это устраивает.

— Как прошел день? — спрашивает Илья у Сони.

— Как обычно. Мы с тетей Таней испекли печенье.

— Угостишь?

— Конечно. Сейчас принесу, — Соня уходит.

Я закрываю книгу и кладу ее на столик, за которым рисовала Соня.

Илья бросает взгляд на называние. Он сам привез мне эту книгу, поэтому понимает, о чем она.

— Есть ли какой-то шанс?.. — начинает задавать вопрос, но я перебиваю его.

— Нет, — отрезаю тут же.

— Ведь это обратимо, — смотрит вкрадчиво мне в глаза.