После нас ничего не осталось (СИ), стр. 32

По двору снуют охранники.

Жить с другими людьми сложно, но я понимаю, что так нужно для моей безопасности.

Я живу тут три дня. Как Илья и обещал, меня отвозит на работу его человек, потом привозит обратно.

По напряжению, царящему в доме, в коротких разговорах с Ильей, я понимаю: что-то происходит. Все взвинчены, собранны.

Выглядывая посреди ночи в окно отведенной мне спальни, я вижу, как охранники ходят по периметру, тихо переговариваясь.

Этой ночью мне не спится.

Я выпила две кружки ромашкового чая и, проворочавшись в постели три часа, решила, что больше не хочу себя мучить, поэтому перебралась в кресло.

Буравлю взглядом стены и потолок — вот что я делаю последние два часа. Борюсь с роем мыслей, с хаосом, царящим в моей голове.

Укутавшись в плед, которым накрывают кровать, я смотрю в одну точку перед собой.

Когда дверь в мою спальню тихо открывается, я не пугаюсь.

Наверное, подсознательно ждала именно этого момента.

Илья беззвучно проходит в комнату, закрыв за собой дверь.

Шаг за шагом он приближается ко мне, его большая черная фигура перекрывает свет уличного фонаря, бьющего в окно.

Опускается передо мной на колени, касается моих рук, покоящихся на коленях, раскрывает их.

Я поддаюсь, не делая попыток к сопротивлению, когда его лицо опускается мне в руки.

Оно мокрое, но дождя на улице нет.

Сколько слез я выплакала за это десятилетие? Одному богу известно…

Что я пережила? Через сколько кругов ада прошла? Я ныряла во мрак этой жестокой жизни, боролась за себя в одиночку.

— Я все знаю, — тихо звучат три слова.

Когда-то, когда я была молодой и по уши влюбленной в Лазарева, я мечтала услышать три заветные слова: я тебя люблю.

Когда я повзрослела, стала мечтать о других словах, которые прозвучали сейчас.

Когда-то я хотела сказать ему так много, но сейчас хочу услышать его самого.

— Это самая жестокая и страшная ошибка в моей жизни, — признается он в тишине полночной спальни. — Я предал тебя, Тома.

Я высвобождаю руку из легкой хватки Ильи и опускаю ладонь ему на затылок, провожу по жестким волоскам, словно глажу ребенка.

— Да, Илья. Ты предал меня, — отвечаю так же тихо.

Он поднимает ко мне лицо, и мы сталкиваемся взглядами.

Тени играют, создавая на и без того мрачном лице Ильи еще больше черноты. Черты его лица обострены эмоциями и усталостью. Лазарев не следит за собой, это видно по отяжелевшему лицу.

— Почему же ты поверил им, Илья? — мой голос едва слышен.

— Мне кажется, я подсознательно ждал этого, — говорит мрачно.

— Того, что я тебе изменю? — спрашиваю удивленно.

— За что меня было любить, Тома? — усмехается едва слышно. — Я жесток, со мной сложно. Во мне не было мягкости или нежности, которая важна женщине. Ты жила свою жизнь, которой я не особо интересовался. Меня почти никогда не было дома, я не знал твоих подруг, родню. Часто работу я ставил превыше тебя. Тома, ты была любовницей при муже.

Слова вызывают ноющую боль где-то в затылке, потому что отчасти они правдивы.

— Подсознательно я ждал этого. Того, что ты найдешь другого или просто уйдешь от меня. Поверить в ложь про тебя было не так уж сложно.

Я лишь тяжело сглатываю, даже не делая попыток убедить Илью в обратном.

— Впервые в жизни я не знаю, что мне делать, Тома, — смотрит мне в глаза, в самую глубину души. — Я должен заслужить твое прощение, но не знаю как, потому что не нахожу ни одной причины самому простить себя.

Илья опускает взгляд на мою руку, которую он сжимает обеими руками.

— Наш сын. Если бы не я, ему было бы десять лет.

Закрываю глаза, тихо выдыхая.

— Во всем, что с тобой случилось, виноват лишь я.

— Когда-то я винила тебя, Илья, — говорю ему тихо. — Только тебя одного. Я любила тебя, а ты предал мою любовь, предал нашего ребенка.

— Так и есть, Тома.

— Твой отец сделал это с нами.

Мы снова встречаемся глазами.

— Твой отец — вот человек, который это затеял. Он оклеветал меня, он подстроил аварию. — Я сжимаю руку Ильи и наклоняюсь к его лицу. — Но за эти десять лет я не нашла причину, почему он это сделал. За что он так поступил с нами?

Взгляд Ильи меняется, будто сама тьма клубится на его лице.

— Я клянусь тебе, Тамара: все, кто причастен к этому, будут наказаны. Я не остановлюсь. Не после того, что они сделали с тобой. Не после того, что я позволил им сделать. Прости меня, Тома. Я знаю, что не имею права просить об этом. Не после того, как отвернулся от тебя.

Прикрываю глаза на секунду.

Потому что он произносит именно те слова, которые я так долго хотела услышать.

И потому, что я ненавижу себя за то, как сильно они мне нужны.

— Прости меня за нашу семью, — его голос становится тише. — За ребенка, которого я не сумел защитить. За нашего мальчика, которого я не успел увидеть, не успел взять на руки, не успел назвать своим сыном. Я должен был быть рядом с тобой. Должен был держать тебя за руку, когда тебе страшно. Должен был искать правду, а не выносить тебе приговор. Но вместо этого я оставил тебя одну — в тот момент, когда ты нуждалась во мне больше всего.

Чувства съедают разум, эмоции переливаются через край кипящей чаши.

Я так долго была одна… так долго.

Ходила бесчувственной мумией, жила не свою жизнь, никому не показывая, что чувствую на самом деле.

Здесь, сейчас, впервые за десять лет, у нас с Ильей есть кое-что общее.

Раньше это было счастье и любовь. Сейчас боль от потери, которую можем понять только мы вдвоем.

Я стекаю с кресла, хватаюсь за свитер на груди у Ильи и утыкаюсь носом в него. Слезы льются потоком, но я не делаю попыток остановить их.

Я не простила его и не знаю, смогу ли. Но мне больно, и я хочу, чтобы он понимал насколько.

Илья держит меня за голову, прижимает к себе в тесном кольце рук.

— Если бы мог, я бы забрал все это себе, — говорит он чужим голосом. — Я бы прожил эту боль вместо тебя, если бы это хоть что-то изменило.

Глава 43.

* Тамара *

Машина останавливается на парковке около служебного входа.

— Спасибо, Олег.

Первые дни меня возил мужчина, которого называли Беркут.

Ему около сорока, и выглядел он устрашающе.

Вот уже два дня, как на работу меня возит Олег.

В очередной раз убеждаюсь, что он собранный и спокойный, ни агрессии, ни интереса к себе с его стороны я не чувствую.

— Тамара Валентиновна, позвоните мне, как закончите. У меня есть кое-какие получения от Ильи Марковича, но я буду неподалеку. Без меня не выходите в город, — и добавляет с нажимом, — пожалуйста.

Я достаю телефон из сумки, застегиваю ее и поднимаю взгляд на мужчину.

— За неделю, что я живу у Ильи, я не встретила ни одного знакомого человека из охраны. Когда он поменял всех своих людей?

— Это лучше спросить у шефа, — отвечает достаточно мягко, но безапелляционно.

— А ты как давно на него работаешь?

— Восемь лет.

— И когда ты пришел, был тот же состав?

Уголок рта мужчины все-таки дрогнул.

— Вы опасная женщина, Тамара Валентиновна.

— Просто Тамара.

— Нет, — отрицательно качает головой. — Мне предпочтительнее обращаться к вам по имени-отчеству.

— Как угодно, — пожимаю плечами.

— Зачем вам знать о смене людей в охране?

Зачем? Я и сама не знаю.

Наверное, мне просто интересно, когда случилась та точка невозврата, после которой Илья понял, что собственному отцу верить нельзя.

— Не хотелось бы встретиться с кем-то из старой гвардии.

Малейший намек на веселость в лице Олега сходит за секунду.

— Вам это не грозит. Можете не переживать.

Хоть на этом спасибо.

— Олег, мне нужно взять кое-что из моих вещей в квартире.

Меня так и не пустили туда.

Одежда, которую я ношу эту неделю, абсолютно новая. Кто покупал ее, я не знаю. Косметику и средства гигиены я заказала через приложение, люди Ильи забрали их в магазине.