После нас ничего не осталось (СИ), стр. 31

Дубровин сделал достаточно дерьма, работая на моего отца, поэтому его слова не вызывают во мне ни грамма жалости.

— Ты знаешь, почему я тут? — спрашиваю у него.

На кончиках пальцев покалывает электричество.

Он ответит на мои вопросы. Он не боится отца, ему нечего терять.

Страх оседает на дне желудка в мрачном предвкушении истории, к которой я подсознательно готовился в последние дни. Благодаря происходящему вокруг меня и Томы, я понимаю, что услышу.

Я чертовски боюсь узнать эту историю, но должен… ради этого и началось все.

— Правду хочешь узнать, что же еще, — снова беззвучный смех, который не имеет отношения к веселью. — Должен признаться, я даже немного разочарован. Все-таки я ждал тебя лет шесть назад.

— Говори.

— Что именно ты хочешь знать, Илья?

— Документы, которые мне подсунул отец, — фото и видео, на них моя жена с другим — это фальшивка?

Дубровин смотрит мне в глаза:

— Фото и видео настоящие, просто каждый видит то, что хочет.

— Что значит «каждый видит то, что хочет»? — мой голос звучит чужим, глухим.

— Тебе показали ровно столько, сколько нужно было показать. Вырвали фрагменты, сместили акценты, дали тебе время самому достроить картину. Не нужно ничего подделывать, Илья. Достаточно направить взгляд человека туда, куда он сам боится смотреть.

Холод медленно расходится по спине.

— Документы об отцовстве? — голос садится.

Дубровин складывает руки в замок и опускает на них взгляд.

— С самого начала эта затея мне не нравилась, Илья. Это было грязно… я делал для отца много грязных дел, но трогать беременную жену сына — слишком жестоко. У меня не оставалось выбора. Как и у всех у нас, в общем-то.

Мое сердце срывается с цепи в бешеном ритме, пульс отдает в голову, горло. Дыхание сбивается, и мне начинает катастрофически не хватать воздуха.

— Он все продумал, — продолжает Дубровин. — Спецов было задействовано по минимуму. Все подчистили, твоих людей обработали, и они подтвердили тебе легенду об изменнице-жене.

Внутри все скручивается в узел, боль прошивает тело.

— То, что тебе показали, а потом подтвердили, — ложь. Твоему отцу нужно было, чтобы ты ее ненавидел. И ты ее возненавидел.

Я закрываю глаза.

И почти сразу вижу Тому.

Не ту, что смотрела на меня сейчас, — холодно, с болью, спрятанной так глубоко, что до нее невозможно дотянуться. Я увидел другую Тому: смеющуюся на кухне, сонную по утрам, босую, в моей рубашке.

Потом память с безжалостной точностью возвращает другой момент.

Она бледная, растерянная, с дрожащими руками. Пытается что-то сказать, объяснить.

А я смотрел на нее так, будто она была мне чужой.

— Когда я приехал к Тамаре с документами на развод, ты передал мне ее вещи и драгоценности, — голос Дубровина пробивается сквозь шум в моей голове. — Ты сказал отдать ей все.

Я помню это.

Помнил коробочки на столе. Ее серьги, кольца, цепочки. Подарки, которые я выбирал сам. Вещи, к которым она прикасалась. Я тогда не хотел оставлять у себя ничего, что напоминало бы о ней. Думал, так будет легче. Думал, если отдать ей все, я смогу вычеркнуть ее из своей жизни.

Какая же это была ошибка.

— Твой отец запретил мне передавать это ей, — говорит Дубровин. — Сказал, что так будет убедительнее. Ему было важно, чтобы она думала, что она осталась ни с чем заслуженно. Вещи и драгоценности забрали.

На те украшения, которые я ей дарил, можно было купить несколько квартир. Можно было жить без нужды. Можно было начать сначала.

Но она осталась одна.

Без денег.

Без поддержки.

Без меня.

Без ребенка.

— Ребенок, — выдавливаю я из себя.

Слово застревает в горле и обжигает его изнутри.

Я смотрю перед собой, но больше ничего не вижу. Остается только одна мысль, которая снова и снова разбивается о сознание, не давая мне вдохнуть.

Мой ребенок.

Мой сын. Это был мальчик…

Я представляю маленькую ладонь, сжавшую мой палец. Представляю, как Тома держит ребенка на руках. Представляю нашу квартиру, разбросанные игрушки и то, как сын впервые говорит «папа».

У меня могла быть жизнь.

Не идеальная. Не простая. Но моя.

У меня могла быть семья.

— Мне жаль, — тихо говорит Дубровин.

Меня словно ударяют в грудь. Я наклоняюсь, упираясь ладонями в край стола, и пытаюсь вдохнуть. Воздух не проходит. Горло сжато так сильно, что каждый вдох превращается в болезненный хрип.

Внутри уже не остается места для отрицания. Все фрагменты наконец складывается в единую картину, и она оказывается чудовищной.

Правда страшная штука, она обрушивается на мою шею тупым топором в беспощадной попытке добить.

Тамара никогда мне не изменяла, и ее ребенок был моим ребенком.

Я собственноручно выставил ее за дверь своей жизни. Я должен был сам разобраться во всем. Мне нельзя было доверять отцу, его людям, моим людям.

Мне нельзя было отпускать ее — следовало бороться за правду, рыть дальше.

Все, что случилось с Томой, устроил не мой отец, а я сам…

Я ненавижу своего отца за то, что он сделал, но еще больше ненавижу себя. И нет мне прощения.

— Зачем? — спрашиваю я.

Мой голос становится пустым.

Дубровин устало качает головой.

— Я не дам тебе ответа. Твой отец очень сложный человек, Илья. Он руководствуется только собственными желаниями.

— Время! — раздается голос конвоира.

Дубровин медленно поднимается. Он опирается рукой о стол, болезненно морщится, потом смотрит на меня.

— Я делал копии некоторых документов, которые готовил для твоего отца. Счета, бумаги, записи, подтверждения. Возможно, они помогут тебе понять, насколько далеко все зашло. Возможно, помогут уничтожить его.

Я поднимаю голову.

— Где?

— В банковской ячейке, оформленной на имя моей жены. Там есть все, что я успел сохранить до того, как меня убрали.

Конвоир берет его за локоть, но Дубровин не сразу двигается к двери.

Металл ударяется о металл.

Я остаюсь один в холодной комнате, и внутри у меня так же холодно. Не просто пусто — мертво. Будто кто-то вытащил из меня все, что было живым, оставив только тело, которое почему-то продолжает сидеть, дышать, слышать гул лампы над головой.

Перед глазами всплывают обрывки воспоминаний: Тома, ее лицо, ее слезы, ребенок, авария, отец, документы, мои слова. Самые страшные слова, которые я когда-либо ей говорил.

Я помню каждое из них.

Помню, как говорил, чтобы она убиралась. Как не позволял ей объясниться. Как отворачивался, когда она плачет. Как решил, что моя боль важнее ее боли.

Закрываю лицо ладонями, но это не помогает. Ничто уже не может помочь. Меня тошнит, плечи дрожат, а в груди растет такая боль, что, кажется, сердце не выдержит.

Меня ломает, выворачивает изнутри. Не могу заставить себя собраться. Не могу даже ненавидеть отца так, как должен, потому что ненависть к себе сильнее.

У меня могла быть другая жизнь.

А теперь женщина, которую я не переставал любить ни на один день, не может иметь детей. Она переживает то, что не должен переживать никто. И я не просто свидетель ее боли — я одна из причин.

Глава 42.

* Тамара *

Я не привыкла жить с кем-то.

Одиночество стало привычным и естественным для меня.

Соня ребенок, ей интересно со мной. Девочка задает много вопросов, рассказывает о себе, об отце. О матери — ни слова.

Не думаю, что расположение ребенка это моя заслуга, — скорее, кроме меня в этом огромном доме она больше никого не нашла, чтобы хоть как-то разнообразить свой день.

Илья приходит и уходит. Порой, закрывшись в комнате, отведенной мне, я слышу, как он разговаривает с Соней. Ласково и нежно. Девочка смеется. Он тоже.

Я стараюсь не прислушиваться, это происходит само собой.

Где-то рядом, постоянно находя себе работу, суетится Татьяна Витальевна.