После нас ничего не осталось (СИ), стр. 2

Нет, даже не так. Это идеальный исход нашего яркого брака, который закончился катастрофой.

Все, что я узнала, — Илья перебрался в Москву, туда, где находился основной бизнес его отца, человека еще более мрачного и жестокого, чем сам Илья.

Это к лучшему. Так было правильно.

Ростов — наш горд недостаточно большой для того, чтобы нам никогда больше не пересекаться. Последние десять лет я жила в тишине и покое, зная, что не буду потревожена им.

Но, видимо что-то изменилось, раз он тут.

Осознание не вызывает во мне радости или надежды, лишь страх снова быть замеченной, снова получить огромную порцию незаслуженной боли.

— Звоните главному! Моя дочь до сих пор не пришла в себя! — диким коршуном, готовым сожрать всех нас — бедных мышей, кричит Илья.

У девочки действительно кровь на волосах.

Анна, медсестра за стойкой, женщина со стержнем, видавшая и не такие экземпляры, бледнеет.

— Мы были извещены о вас, Илья Маркович. Для вашей дочери готовят операционную, но для начала нужно провести обследование.

— Она должна была быть готова к нашему приезду! — рявкает на Анну Лазарев.

— Илья Маркович, на данный момент все хирурги заняты. Авария масштабная, много раненых. Вашей дочерью займутся врачи, которых вызвали из дома.

— Вы знали, что мы едем, какого черта не оставили врача для моей дочери!

— Мы действуем согласно протоколу, — собирается Анна. — В операционных ребенок и беременная женщина.

— А моя дочь не ребенок, по-вашему?! — от его голоса все внутри закручивается в узел.

Сердце стучит заполошно, из-за чего становится невыносимо тяжело дышать. Мне нужно на воздух, нужно сделать хотя бы один вдох воздуха, который я не буду делить с Ильей.

— Прошу вас, успокойтесь, — отвечает Анна. — Вы вообще не должны были сами привозить вашу дочь, как вам позволили это сделать? Девочку должен был доставить реанимобиль.

— Реанимобиль заблокировали пожарные. Дочь была в сознании, но не теперь не приходит в себя. Как там тебя… — читает имя на бейдже, — Анна, мне плевать каким образом, но ты сделаешь так, что мою дочь сейчас же обследуют! Она вся в крови.

Илья не в себе, это видно по нему самому, слышно по голосу, полному отчаяния, и я ищу в себе хоть кроху жалости, сострадания, но нахожу лишь… ненависть, завернутую в блестящую и лживую оболочку воспоминаний. Пусть они и были потрясающими, но не покроют ужаса, который последовал далее, когда я оказалась выставлена за порог собственного дома.

Без денег, без документов, без телефона.

Делаю шаг в сторону двери. Мне надо сбежать отсюда, чтобы остаться незамеченной, но некстати выходит Жанна и шагает мимо Ильи, говоря на ходу:

— Я готова, Тома.

Сердце делает последний сильный удар и замирает вместе со временем вокруг.

Я не дышу, не двигаюсь, лишь смотрю на то, как медленно поворачивается ко мне Илья.

Взгляд полон злости, отчаяния. Острый и пронизывающий, он пригвождает меня к стене, но я не сдвигаюсь ни на сантиметр.

Мы смотрим друг на друга как враги. Но ведь это так и есть — в моей истории он злодей, лишивший меня моей жизни и планов на будущее.

Сейчас мне нечего ему сказать.

Я была готова говорить тогда, десять лет назад. Жаль, что он так и не захотел меня услышать.

Теперь мои слова уже не имеют никакого значения. Да и его, собственно, тоже.

Между нами натянуты километры колючей проволоки, через которую не пробраться, каждый шаг в его сторону принесет кровоточащие раны.

А я потеряла достаточно крови, чтобы снова идти на эту бесчеловечную войну.

— Пошли, — говорю тихо, обращаясь к Жанне и разворачиваюсь спиной к Илье.

— Стоять! — рявкает он.

Непроизвольно дергаюсь от грубого рыка, за что потом непременно буду себя осуждать.

Я медленно поворачиваюсь к Илье, становясь к нему полубоком.

— Ты, — он давит на меня взглядом, — ты будешь оперировать мою дочь.

Когда-то я была нейрохирургом. Специалистом, подающим большие надежды. Светило нейрохирургии, мой наставник Ян Феликсович, прочил мне большое будущее.

Жаль, что он не напророчил мне главного — чтобы достичь этого светлого будущего, надо держаться подальше от моего мужа.

Я бы могла, если бы события десятилетней давности оставили мне выбор, но у меня его нет.

Машинально кладу руку на запястье, на грубый шрам от впопыхах зашитой рваной раны сухожилий.

Даже если я отыщу в себе сострадание к ни в чем не повинному ребенку, маленькой девочке, я не смогу ее оперировать.

Теперь я эндокринолог без возможности оперировать.

— Возвращайся и становись около моей дочери. Ты должна спасти ей жизнь. Иначе я уничтожу тебя, — последнее Илья добавляет уже тише.

Я печально улыбаюсь в ответ на эту фразу.

Глупенький. Ты уже уничтожил меня, разве ты не знаешь?

— Я не смогу оперировать твою дочь, Илья, — отвечаю равнодушно, глядя в глаза, в которых плещется ярость.

Визуал.

Тамара- магнетическая, немного замкнутая, с женским благородством и гордостью, тонко чувствующая, несмотря на все, что с ней произошло

Глава 3.

* Тамара *

— Может, все-таки споешь? — кричит мне на ухо Жанна. — Можно что-то из попсы. Или русский рок?

— Нет, я воздержусь, спасибо, — кричу ей в ответ. — Пока вас с удовольствием послушаю.

Однако девочек я не слушаю. Их пение теряется в водовороте моих мыслей и воспоминаний, которые так некстати проснулись сегодня вечером.

А ведь я не хотела сюда идти. Сомневалась до последнего, но все-таки согласилась.

Скажи я «нет» — отправилась бы в одиночку домой, выйдя через служебный вход и не пошла бы с Жанной в приемный покой.

Я не встретилась бы там со своим прошлым, которое усиленно стирала из памяти все эти десять лет.

Девочки выходят на сцену с микрофонами и старательно поют, танцуют, наверняка представляя себя звездами.

Я подмечаю это машинально, не вслушиваясь в слова незнакомой песни.

Перед моими глазами мрак взгляда Ильи, напоминающий мне о том, кто он есть и что представляет сейчас из себя. Властный мужчина, суровый. Наверняка я последний человек, которого он ожидал увидеть в обычной городской больнице.

Многое изменилось, но его привычка подчинять себе взглядом и голосом — нет.

К несчастью для Ильи, десять лет назад мне вкололи хороший антидот, который убил все мои нейроны, отвечающие за покорность, оставив после себя лишь ненависть.

В зале караоке темно. Кто-то курит в туалете, и запах доносится до столиков, вызывая у меня тошноту. Я нормально не поужинала, съела лишь несколько долек яблок и апельсинов из нарезки, которую девочки взяли под вино.

Да что уж тут говорить — я и не обедала нормально, в суматохе перекусив картонным сэндвичем из буфета. Сейчас меня мутит, а шум из микрофонов лишь добавляет неприятных ощущений.

Зря я согласилась приехать сюда.

Я как белая ворона среди пляшущих и веселых девчонок, которые то и дело безрезультатно пытаются меня раскачать.

Достаю пару купюр, кладу их под блюдо с нарезкой, забираю сумку и поднимаюсь с кожаного диванчика.

— Жанна, я поеду, — громко говорю на ухо подруге и неспешно иду к выходу.

На улице атмосфера кардинально отличается от той, что внутри. Тут тихо, свежо. Ночной воздух после дождя принес прохладу, заставляя обнять себя за плечи.

Отхожу за угол и поднимаю взгляд на чистое звездное небо.

Мне и правда некуда торопиться. Никто не позвонит, не спросит, когда я буду дома, не поинтересуется, не нужно ли за мной приехать.

Я вернусь в тихую пустую квартиру, в которой никогда не жила полноценная семья.

— Вот ты где, — Жанна подходит ко мне, достает из пачки сигарету, протягивает мне. — Я думала, ты уехала.