После нас ничего не осталось (СИ), стр. 27

Мое сердце заходится в рваном, болезненном ритме.

Я знаю, что его отец виновен в той аварии.

Когда-то я сомневалась и в Илье — думала, по силам ли ему такое?

Но даже несмотря на то, как он расстался со мной, он бы не смог подстроить ту аварию — такое может проделать лишь зверь в обличье человека.

— Полагаю, у тебя отказали тормоза. Или случилась другая поломка, не суть. Это произошло из-за вмешательства в систему. Ты двигалась к мосту, и как раз в этот момент управление вышло из-под контроля. Под мост вела крутая грунтовая дорога, впереди была пробка. Ты выкрутила руль вправо и полетела бы вниз, в реку, если бы не «Газель».

— Откуда ты знаешь? — едва слышно спрашиваю я.

— Я нашел этого водителя. Обычный работяга, который всю жизнь пахал на фабрике. Он показал мне видео с регистратора, который снял до приезда полиции и спрятал, — боялся, что вину повесят на него и заберут регистратор. Также он подтвердил, что фото в деле не соответствует действительности и на самом деле твоя машина пострадала не настолько сильно. Фактически ты не соврала мне, Тома. Ты и правда не справилась с управлением машины, за руль которой в принципе нельзя было садиться. Машины подменили, чтобы экспертиза не показала вмешательства, VIN-код затерли, а вину в аварии переложили на тебя.

Перед глазами все плывет. Мир пульсирует, становится мутным.

Глобально для меня не изменилось ничего: авария была подстроена, а я пострадала просто потому, что мешала жить одному очень властному дяде с комплексом бога.

— Надо же, Лазарев, — говорю тихо, глядя на недоеденный стейк, — давай вместе подумаем, кто виноват во всем этом?

Я вскидываю на него взгляд, который теперь не менее тяжелый и наполненный злобой, чем его.

— Я не защитил тебя, — говорит вдруг. — И не снимаю с себя вины. Я тот, кто поклялся защищать тебя, но ты оказалась один на один с противником, который тебе не по плечу.

— Это могло случиться в любой день нашей семейной жизни, — вздыхаю тихо.

— Нет, Тома, — Илья смотрит мне в глаза, но взгляд будто проникает в самую душу. — Рядом с тобой всегда была охрана. Неприметной тенью, но была.

Шок застывает на моем лице. Я не знала, что он приставил ко мне кого-то.

— Я не понимаю мотивы отца, но знаю, что это он, Тома. Я знаю, что это устроил он и его люди, — и поверь, я не остановлюсь. Он заплатит за каждую твою слезу, за ребенка и за то, что сделал с твоими руками.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо — а какую цену заплатишь ты?

За моего ребенка? За своего ребенка!

Глава 36.

* Тамара *

За окном дождь стеной.

Больше никакого намека на лето и тепло, только сырость, хмарь и холод, который набирает обороты.

Я кутаюсь в теплую толстовку, обнимаю себя руками и смотрю вниз, на серый и унылый двор, который и летом-то выглядит не особо жизнерадостно.

На улице темно, света пары полуживых фонарей едва хватает, чтобы осветить территорию у дома.

Вдали светится большой город — более эстетичный, чем наш двор, на который забили все управляющие компании, да и сами жильцы тоже.

Провожу рукой по бугристому шраму на запястье.

Мне казалось, меня ничем не удивить.

Я видела в своей жизни немало жестокости, но эта особенная.

Не поддающаяся объяснению, здравому смыслу.

«Что я тебе сделала?» — хочется спросить у старой сволочи, но даже мысленно мой голос звучит беспомощно.

Это даже не ненависть.

Это нечто куда более сильное и разрушительное.

Ведь ты, старый козел, знал, что я ношу твоего внука… знал.

Жестокости этого поступка нет предела, потому что, по сути, он был нацелен на разрушение жизни одного конкретного человека.

Меня лишили будущего — зная, насколько это важно для меня.

Последние два дня я тону в омуте воспоминаний, раз за разом прокручивая в памяти обрывки того дня. Что, если бы я не села тогда за руль? Или, бросив все, уехала бы из города? А ведь именно это мне советовал человек Ильи, когда отдавал документы на развод, — навсегда уехать и забыть все, что было с Ильей.

Я благодарна Лазареву за правду, какой бы отвратительной она ни была. Я заслужила знать ее.

Но как теперь выплыть на поверхность, я не представляю.

Отхожу от окна и иду к столу, выкидываю чайный пакетик.

Выглянув в темноту окна, я решаю вынести мусор — завтра у меня выходной, и я не планировала выбираться из квартиры.

Планы у меня грандиозные: мне пришла новая книга немецкого нейрохирурга, и я решила погрузиться в нее — свое спасение.

Я бы прожила совершенно другие десять лет, если бы могла оперировать. Это бы стало моей опорой. Моим столпом и спасением.

Завязав пакет, иду в прихожую. Дверь у меня теперь новая и прочная — со стеклянной вставкой, и я ловлю свое отражение в ней.

Меня можно принять за подростка в свободных спортивных штанах и толстовке, капюшон которой я накидываю на голову.

«Выносить мусор ночью — плохая примета», — приходит в голову запоздалая мысль.

— Чем ты еще можешь меня удивить? — спрашиваю с вызовом у пустоты.

Брось, все плохое со мной уже случилось.

Я выхожу на улицу под неожиданно зарядивший дождь и иду к мусорным бакам, выкидываю пакеты.

Обратно я бегу. Под дождем, смеясь и ловя себя на таком неожиданном, совершенно неуместном в этой мизансцене, ощущении счастья.

Дверь в подъезд оказывается не закрыта. Она заедает, а я, наверное, забыла ее посильнее захлопнуть.

Ступаю внутрь и попадаю в темноту.

В подъезде и раньше-то не особо светло было, но сейчас света нет вовсе.

Возможно, подростки выключили, ведь сидели же неподалеку?

Нащупываю выключатель — обычный пластиковый квадрат, щелкаю им.

Счастья больше нет.

Особенно когда я чувствую кого-то позади себя.

Страх бесконтрольный. Мне чудится, что из темноты ко мне тянется когтистая лапа и насмехается:

— А теперь? Удивила?

Меня хватают, больно сжимая за горло.

Шею сломать легче, чем кажется, главное — сноровка. А у человека, который схватил меня, она есть.

«И что, это все?» — мелькает мысль, которая не приносит с собой страха, только какую-то безжизненную усталость.

Раздаются странные звуки, хлопки. Я лечу в темноту, запоздало думая о том, что рядом торчал металлический прут от коробки, — жалкая попытка местных установить интернет.

Хоть бы не наткнуться на него. Уж лучше сломать шею, чем умереть от кровопотери.

Но вместо прута меня перехватывают другие руки, знакомые и привычные. Я падаю в них, отчего-то уверенная в своем спасении, хотя десять лет назад эти же самые руки не усомнившись покарали меня.

Шум прекращается, и кто-то включает фонарь.

На маленьком пятачке нас четверо: двое незнакомцев, я и Илья, успевший задвинуть меня себе за спину.

Оба мужчины передо мной в балаклавах. Только один лежит лицом в пол, а второй удерживает его. Тот, который сверху, рывком снимает с лежачего маску.

— Узнаешь? — спрашивает мужчина в балаклаве. Это голос Олега.

— Да. Это его человек, — кивает Илья.

— Понял.

Олег защелкивает на лежащем мужчине наручники, засовывает ему в рот кляп и надевает на лицо балаклаву.

Подтягивается народ — жители дома и, по всей видимости, люди Ильи.

— Что у вас здесь происходит?! — орет не своим голосом Никитична, условная старшая по подъезду.

— Поимка опасного преступника, — сообщает Илья и показывает ей корочку.

— Развелось тут отребья! Тьфу! — сплевывает Никитична. — Гопота!

— Идите по своим квартирам, — командует Илья.

Мы быстро покидаем подъезд, и меня, шокированную и несопротивляющуюся, пакуют в машину Лазарева. Он садится рядом со мной.

— Куда ты меня везешь?

Илья снимает с себя балаклаву и отвечает как ни в чем не бывало.

— К себе домой.

Глава 37.

* Тамара *