После нас ничего не осталось (СИ), стр. 26
— Чего ты добиваешься, Илья? — спрашивает тихо.
— Я хочу есть. А ты?
— Ты все-таки издеваешься. — Она поворачивается ко мне всем корпусом: — Илья, ты не можешь вышвырнуть меня пинком под зад из своей жизни, а потом как ни в чем не бывало привезти на совместный ужин.
— Так ты голодная? — кладу пальцы на дверную ручку и открываю дверь. — Тут очень вкусные ребрышки.
Выхожу из машины, иду к пассажирской двери и дергаю ее на себя.
— Идем, — протягиваю ей руку. — Взамен обещаю рассказать тебе кое-что.
Она растягивает рот в улыбке. Так взрослый смотрит на несмышленого ребенка, который ни черта не знает об этой жизни.
— Илья, — делает паузу, добавляя напряжения ситуации, — нет ничего, чего бы я не знала о нашей истории.
Игнорируя мою руку, выходит из машины.
Тамара худая, как палка, на ней простая и даже дешевая одежда: синие джинсы, футболка, поверх нее джинсовка.
Ее волосы распущены, и, когда она проходит мимо меня, я подставляю пальцы, позволяя им запутаться в ее темных прядях, как в змеином клубке. Пропускаю тонкую прядь волос сквозь пальцы не сжимая, заставляя их беспрепятственно скользить так, чтобы их обладательница ничего не почувствовала.
От Томы не пахнет ничем, она как медицинский скальпель — идеально стерильна и неприкосновенна для простых смертных.
Мы проходим в ресторан. Нас усаживают за столик в самом углу и ставят ширму, частично отделяющую нас от других посетителей, которым до нас нет никакого дела — каждый сидит, погруженный лишь в своего собеседника.
Тамара снимает джинсовую куртку, подошедший официант забирает ее, и Тома улыбается ему вежливой, но между тем теплой улыбкой. Когда ее взгляд обращается ко мне, он меняется в мгновение, в долю секунды, даря мне вдоволь крошеного стекла. Наверняка мысленно желая, чтобы я подавился им.
Тома заказывает стейк, бокал вина. Отдав официанту меню, она складывает руки в замок и поднимает на меня глаза.
И я смотрю в них.
Это словно нырнуть в колодец, в котором нет дна, а стены утыканы острыми пиками.
В глазах Тамары раньше был свет. Доброта, вера в лучшее.
Сейчас в ее взгляде только сила.
И я чувствую в ответ волну гордости за женщину, которая больше мне не принадлежит.
За то, что она выстояла. Одна, без чьей-либо помощи.
Не сломалась, не возненавидела мир, не сгорбилась под ним — просто сняла с себя розовые очки.
В тишине и темноте ресторана она рассматривает меня так же открыто, как и я ее.
Я так и не узнал всей правды. Мои люди работают круглосуточно, привлекая силы, которые невозможно задействовать без последствий для меня. Но если это цена, которую мне нужно заплатить за правду, я заплачу ее вдвойне.
У меня много вопросов к Томе, но она ясно дала понять, что ответов на них я не получу. По крайней мере, не от нее.
Я добьюсь правды, чего бы мне это ни стоило. Но что я буду делать, если выяснится, что все рассказанное мне десять лет назад — ложь?
Как исправить то, что исправлению не подлежит?
Где-то в глубине души я хочу верить в то, что отец не обвел меня вокруг пальца, и пусть лучше Тамара будет лживой стервой, трахавшейся за моей спиной, чем женщиной, которую я так жестоко и бесчеловечно выкинул из своей жизни, не дав объясниться.
Винить ее легко.
Но моя вина, в случае иной реальности, непростительна, и нет ни одного закона мира, человеческого или животного, который бы меня оправдал.
Тамара поправляет прядь волос, упавшую ей на ресницы, отводит ее за ухо, открывая мне свое лицо. Я замечаю на ее запястье шрам.
Обычно он прикрыт ремешком часов, но сегодня Тома не ожидала беседы с кем-либо; знай она, что увидит меня, уверен, спрятала бы его.
Она замечает мой взгляд и убирает руку под стол.
— Как произошла авария?
Я обещал себе не задавать ей вопросов.
А еще я обещал ей быть вместе в горе и в радости — до самой гробовой доски.
Мы уже выснили, что я достаточно херово держу обещания, потому что самолично вложил в руки Томы эту самую гробовую доску и выставил на улицу
— Думаешь, раз собираешься накормить меня ужином, я поднесу тебе себя на блюдечке?
— Думаю, ты достаточно ненавидишь меня, чтобы это сделать, — говорю ей мягко, перестав контролировать собственный голос.
Нам приносят ужин, и я наблюдаю за тем, как Тома делает несколько жадных глотков вина и затем принимается за стейк, ювелирно орудуя ножом.
Даже не могу представить, каково ей было в первые дни и месяцы после аварии принять тот факт, что она потеряла две самые главные мечты своей жизни: стать лучшим нейрохирургом и стать матерью.
— Я задаю этот вопрос, потому что авария не связана с нашим разрывом.
Тамара ведет плечом, отвечая беспечно:
— Я не справилась с управлением, выехала на встречку и врезалась в другую машину.
— Ты ведь не знаешь всей правды, так? — спрашиваю ее.
Она резко вскидывает на меня взгляд. Живой и пышущий гневом.
Девочки, прошу прощения за задержку. Отложка почему-то не сработала
Глава 35.
* Тамара *
Непонимающе смотрю на Илью. Его вопрос больше похож на издевку.
— Что ты помнишь о том дне? — спрашивает он, не сводя с меня взгляда.
— Ничего, Илья, — отвечаю холодно. — Я села за руль, затем провал — и вот я на больничной койке, где мне сообщают о том, что мой ребенок умер, а меня собрали по частям.
— Мои люди подняли сведения о том ДТП.
— Что же там?
— Там все, как ты и сказала. Вот только нет нескольких важных документов.
— И что это значит?
Удивляет меня эта новость? Нет.
— Значит, что либо кто-то осознанно их изъял, либо дело вел полный профан, который чудом закрыл документы.
— В какую версию веришь ты?
Илья откидывается на спинку стула, его взгляд по-прежнему прикован ко мне.
— Я думаю, что авария была подстроена, Тома, — начинает он спокойно, почти ласково, что полностью противоречит неподъемному взгляду, который тяжело ложится на мои плечи.
— Илья, я же сказала тебе: нет ничего, чем ты бы смог меня удивить, — я говорю тихо, но мой голос прерывается под натиском эмоций. — У меня не было ни одного доказательства, но внутри я понимала, что авария случилась со мной неспроста. Я не нарушаю правил, езжу спокойно и контролирую дорогу. Тот грузовик оказался на моем пути неслучайно.
Лицо Лазарева дергается от множества сдерживаемых эмоций — желваки ходят, а губы плотно сжимаются.
— Хочешь обвинить меня во лжи? — спрашиваю с вызовом. — Ведь я только что соврала тебе, сказав, что не справилась с управлением.
— Ты видела машину после аварии? — спрашивает он.
— Зачем мне это? — фыркаю. — Мне показывали фото, на ней места живого не осталось. Сотрудник полиции предложил через своих знакомых сдать машину на металлолом. Я была не в том состоянии, чтобы переживать еще и за машину.
Лазарев кладет передо мной черно-белый снимок — фото мой машины.
— Это она?
— Наверное, — отвечаю слишком резко. — Десять лет прошло. Что ты хочешь от меня?
— Это не твоя машина, Тома, — говорит Илья, глядя на меня.
Я не очень хорошо разбираюсь в машинах. А в черных битых седанах и подавно.
— Я знаю твою машину, потому что сам распорядился, чтобы ее по полной нафаршировали для комфортной и безопасной езды, — продолжает тем же тоном Илья. — Это не она, Тома.
— Откуда ты знаешь? — хрипло спрашиваю я и одним махом допиваю вино, чтобы смягчить горло. — Это может быть ошибкой.
— Я достаточно раз ошибался, Тамара, — с губ Ильи срывается печальная усмешка. — Но в этом я уверен: тот мужчина на «Газели»… он не подстроил аварию.
— Как это?
— Тома, — Лазарев не дает мне разорвать наш зрительный контакт. — Прежде чем я расскажу тебе, я… — голос Ильи становится грубым, злым: — …обещаю тебе, клянусь собственной жизнью, что виновные заплатят за все.