После нас ничего не осталось (СИ), стр. 22

— Что тебе нужно от меня? — бросаю ему в лицо. — К чему эта сердобольность и игра в жалость? Засунь ее себе знаешь куда!

Моя злость — прекрасный бронежилет, в который я заворачиваюсь как в пуховое одеяло в морозную зимнюю ночь, потому как что делать со злостью, я знаю, а вот с его состраданием, обращенным на меня, нет.

— Мне нужно спросить у тебя кое-что, — Илья снова разворачивает меня к себе, нависая сверху.

И вот в этот момент я ненавижу себя.

Потому что физическая оболочка, изученная мной вдоль и поперек, отделяется от того, что препарировать никак не получится. Одна часть меня хочет всадить Илье десять пуль в грудь, а другая, безотчетливая и не поддающаяся контролю, хочет прильнуть к этой самой груди, как сделала это двадцать минут назад у стен больницы.

— У тебя была возможность задать мне вопросы, Илья, но ты не задал ни одного. Так что теперь, если тебе что-то интересно, сходи к тому, кто вылил на меня дерьмо, которое ты с таким удовольствием сожрал. Уверена, и в этот раз для тебя найдутся объяснения, в которые ты поверишь, и будешь жить дальше, холя и лелея свое эго.

Глава 29.

* Илья *

— Чтобы бросать мне в лицо такое, у тебя помимо нелюбви к моей жене должны быть неопровержимые факты, — говорю я отцу.

Тридцатью секундами ранее он сказал мне, что Тамара, моя жена, моя любимая и единственная женщина, изменяет мне.

Тридцать секунд мне потребовалось, чтобы заглушить противный звон в ушах и попытаться сохранить самообладание.

— Я не в восторге от Тамары, Илья, — отец говорит это безразлично, как, впрочем, и любые другие фразы.

Жизнь научила его держать покерфейс, даже когда в живот всадили пулю.

— Я не в восторге от нее, — повторяет он, словно пытается меня в этом убедить. — Но у меня никогда не было нелюбви к ней. Я уважаю твой выбор. Тамара не знает меня, а ты знаешь. Я не любезничаю ни перед кем. Я строг. Я суров. Тамара слишком слабохарактерна, ей постоянно нужно подтверждение, что я отношусь к ней нормально.

Тома не слабохарактерная, но она, конечно, мягче и добрее всех нас и способна на человеческие чувства.

Отец шагает по кабинету и подходит к массивному столу, за которым любит восседать, наводя страх на своих людей.

— Конечно, такую партию я бы для тебя не выбрал, но ты взрослый мужчина, сам знаешь, что делать.

Он достает толстую папку, не торопясь снимает с нее резинку.

— Но тут, прости, я не могу пройти мимо, — цокает с досадой в голосе.

Передо мной одна за другой опускаются на стол фотографии.

Тамара с одним и тем же мужчиной то тут, то там. Фотографии несколько двусмысленные, понять их можно как угодно — на что хватит фантазии.

— Знаешь, кто это? — спрашивает отец явно не из праздного любопытства. Раз у него есть эти фото, значит, имеется и полное досье на мужчину.

— Это ассистент Вельского, — я беру в руки фотографию, на которой Тома улыбается ему.

Пальцы дергаются, собираясь смять фото, но я сдерживаю себя.

— Да. Юрий Новиков, — называет мне имя отец.

Я знаю о нем — Тома рассказывала мне, что у Вельского есть ассистент, что они часто общаются, потому как, по сути, оба его ученики.

Я бы соврал, если бы сказал, что не ревновал, но поводов для открытой агрессии не было никогда, я верил Томе.

— И что, отец? — откидываюсь на спинку кресла. — Как эти фото компрометируют мою жену?

— Ну, знаешь ли, фото неоднозначные. Как тебе это? — кладет на стол новую фотографию. — Снято в «Рэдиссоне».

На фото стойка отеля, около которой стоят Тома и Новиков.

В меня будто всаживают разом сотню пуль, изрешечивая в месиво.

— Илья, это не все. Звонки, сообщения — у меня много всего. Но самый главный аргумент не это.

Мои глаза наливаются яростью, сердце словно перестает биться, а воздух, так и не дойдя до легких, застревает в грудине.

— Вот анализ.

Отец вкладывает мне в руки распечатанный документ.

— Можно определить отцовство даже у ребенка, находящегося в утробе, ты знал? Потрясающие технологии.

Я вчитываюсь в документ, но ничего понять не могу.

Уже потом, показав его специалисту, я узнаю — то, что сказал отец, совпадает с результатом, прописанном в документе.

— Вероятность твоего отцовства ноль процентов.

Вскидываю на отца взгляд.

Он не выглядит счастливым оттого, что раскусил мою жену. Впрочем, счастья на его лице не было уже лет двадцать.

— Прости, Илья. Мне жаль, — говорит он, и я впервые за очень долгое время слышу искреннее сочувствие в голосе отца.

Два дня мои люди будут проверять Тамару, а после подтвердят каждый факт.

Я хотел убить ее.

Спустя два дня понял, что не смогу это сделать. Неважно, что ее любовь ко мне была неискренней, — я любил ее всем своим черным сердцем.

Я был готов ради нее на все, даже послать к черту эту жизнь, полную крови и бесконечных разборок.

Ради ее же блага я выставил ее за порог — иначе вот-вот сорвался бы.

Она беременна, я не мог причинить ей боль, не имел на это права.

Это святое, пусть и мать его предательница.

Я слышал, как она плакала и просила выслушать ее. Как пыталась убедить меня, что все это досадная ошибка и она ничего не понимает.

Она плакала, а я сидел в своем кабинете напротив мониторов с зажатой в руке пушкой и думал, что уж если не ее, то себя я точно могу пристрелить.

Тамара казалась единственным хорошим в моей жизни, той, ради кого я готов был свернуть горы, уйти с намеченного отцом пути.

Присутствие ее в моей жизни значило для меня гораздо больше, чем для нее. Если бы меня не было, она бы так и продолжила жить свою тихую и правильную жизнь, спасая людей.

А я без нее уже не выбрался обратно.

Тома держала меня на плаву, не давая подохнуть в мой реальности, так сильно отличающейся от ее.

Как вампир я заряжался от нее, даже не подозревая, с какой сукой живу.

Отчаяние было запредельно сильным, я искал выход, но не находил его.

Через два дня, когда нас развели, я приказал горничной собрать все вещи и драгоценности Тамары, ее косметику и технику, чтобы ничего не напоминало мне о том, что она была в моей жизни.

Я приказал отдать ей все это вместе с документами на развод, а сам вычеркнул Тамару из своей жизни, окончательно погрузившись в тьму ненависти, которая приняла меня как родного.

Глава 30.

* Илья *

Мы выходим из аэропорта через терминал для частных рейсов.

Мой визит в Москву не был запланирован, никто из моих людей не в курсе, где я, — кроме Олега, на данный момент единственного человека, которому я могу доверять.

Нас никто не встречает, на то и был расчет — заявиться к отцу без приглашения.

Отец не любит непрошеных гостей, даже если это его собственный сын. Для него незваный гость равно гонец со словами о том, что где-то произошла беда.

Вот только я не уверен, что беды и в самом деле не случилось.

Прошло десять лет с того момента, когда я решительно поставил точку в нашей с Тамарой истории, отпустив ее на все четыре стороны и вычеркнув раз и навсегда из своей жизни.

Оттого и жутко становится, что ковыряться в этом самом прошлом становится сложно, а что ни горсть лопаты — и та мутная.

Я не поверил отцу на слово десять лет назад.

Может быть, потому, что сам отказывался верить в то, что брошенные мне в лицо факты реальны. А может быть, привык никому не доверять.