После нас ничего не осталось (СИ), стр. 21

На деле меня прокручивает через эмоциональную мясорубку и выплевывает обратно жалким переработанным плевком.

— Что еще ты узнал? — мой голос звучит так, будто я сожрал тонну битого стекла.

— Ее руки, — Олег опускает взгляд на свои. — После аварии ей сшивали сухожилия. Вероятно, это и есть причина, по которой она больше не оперирует.

— Господи, — шепчу едва слышно и накрываю руками лицо, будто мне становится стыдно смотреть на этот мир.

Стыдно за слова, произнесенные в ее адрес, уничижительные и грязные.

Она хотела стать самым лучшим нейрохирургом, у нее был потенциал.

В один день она лишилась сразу двоих — своего нерожденного ребенка и врача, которым грезила стать.

Я должен станцевать на костях фатальной катастрофы женщины, к которой испытывал такую сильную ненависть, но все, что я чувствую сейчас, это безразмерная дыра там, где должно быть сердце.

Меня укутывает тьмой. Она ложится покрывалом ярости и скорби. Мрак затапливает меня до предела. Я перестаю чувствовать свое тело, давясь жестоким осознанием реальности, словно кровью от воткнутого в живот ножа.

Она была жестока в своем предательстве.

Я же был жесток вдвойне, втройне — за собственную несдержанность и ненависть, которые вызывали во мне тошноту.

И теперь эта ненависть возвращается ко мне, липкая, как плохо вымытая кровь на руках хирурга.

Я вспоминаю все свои слова, сказанные ей в лицо и за ее спиной; они как неаккуратные грязные швы — кривые, воспаленные. И я понимаю, что они были сказаны не просто человеку, а той, которая уже тогда стояла на краю.

Я не знал.

Но от этого не становится легче.

Я думал, что рушу ее самолюбие, мечты. Оказалось, я топтался по завалу, под которым она уже лежала, придавленная своим личным адом. И мой голос только добавлял ему тяжести.

Губы дергаются в нервном смешке — беззвучном, гнетущем.

— Есть что-то еще, что ты узнал? — поднимаю взгляд на Олега, который смотрит на меня внимательно.

— Врач, который оперировал ее, стар, Илья. У него начинающаяся деменция, он вспомнил Тамару только потому, что когда-то преподавал у нее в меде. Больше он ничего не помнит, а люди, с которыми он тогда работал, разъехались по другим городам или эмигрировали.

— Нет, Олег, — говорю ему тихо. — Этого мало. Здесь есть что-то еще.

— Понял, Илья. Я продолжу.

Это не конец.

Боюсь, что это даже не начало.

Глава 28.

* Тамара *

Илья не вернулся от отца.

Ни в этот день, ни на следующий.

Ребенок в моем животе вертится, неспокойный, как и его мать, двигает ногами, растягивая живот и ударяя меня под ребра.

Илья не ответил ни на один мой звонок, пришел лишь ответ на единственное из множества моих сообщений.

«Возникли неотложные дела, пришлось уехать».

Раньше у Ильи тоже возникали неотложные дела. Он мог сорваться посреди ночи, и я все понимала, поэтому лишний раз не отвлекала его — не звонила и не писала, но если вдруг приходилось, то он непременно отвечал мне.

Есть нечто большее, чем физическая оболочка человека, которую так скрупулезно изучают в медицинском. Тело, в которое завернут человек, — лишь часть его сущности.

Есть нечто более важное и значимое внутри него.

Наука еще не научилась определять, что происходит с нами в моменты предчувствия, когда интуиция отдельно от разума врубает красный сигнальный маяк и вопит о чем-то, что сам человек пока еще не успел проанализировать.

Спустя годы, прокручивая мысленно те дни раз за разом невольно или осознанно, я пойму, что знала: что-то произошло уже тогда, когда Илья не ответил мне поздно ночью в тот же день.

Я плохо спала, но нашла для себя лживые слова, в которые сама же и заставила себя поверить.

«Все в порядке», — вот что я твердила раз за разом, пробуждаясь от страшного сна, в котором жуткий монстр хотел меня убить.

Хуже этого, наверное, фраза в духе «все будет хорошо», которую я так и не произнесла, — моя интуиция уже тогда понимала, что нет, не будет.

Через два дня, получив от Ильи то самое сообщение, я уехала в женскую консультацию на плановый прием, а когда вернулась, не смогла попасть домой. Ворота и замок калитки во двор не поддались моему ключу.

Навстречу вышел охранник, суровый мужчина сорока лет, который работал на Илью последние три года.

Об был вежлив и холоден, когда сообщил мне, что я здесь больше не живу.

На приступ, случившийся у меня, он не отреагировал никак. Ему было безразлично, хотя на протяжении трех лет, что он охранял этот дом, он был вежлив и добр ко мне.

Руки у меня дрожали, когда я доставала из сумки телефон и набирала номер Ильи.

Он ответил сразу.

Так я поняла, что он видел и слышал происходящее за неприступным забором, увешанным камерами и микрофонами.

— Тамара, — обратился он ко мне, как обратился бы к своему подчиненному, — я все знаю. У тебя не получилось скрыть правду о твоем романе и ребенке, которого ты пыталась выдать за моего.

Его голос прерывался от эмоций, я никогда не слышала в нем столько ненависти, но не понимала, при чем тут я.

— Илья, я ничего не понимаю. Выйди и поговори со мной как мужчина! — выкрикнула я.

— Это все только усугубит. Поверь, мое отсутствие рядом с тобой — мой тебе прощальный подарок, потому что клянусь, Тамара: если я выйду на улицу, то придушу тебя, лживая дрянь.

Я ахнула от этих слов. Илья за десять лет брака не сказал мне ни одного плохого слова.

— Это что, какая-то жестокая шутка? — мое лицо было мокрым, слезы капали на большой живот, а ребенок внутри затих, будто поняв, что его матери и без того хватит потрясений.

— Это реальность, на которую ты не рассчитывала, — холодно произнес Илья. — Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видел, потому что один бог знает, чего мне стоит сейчас держать себя в руках.

Это последнее, что я услышала от своего мужа.

За плачущей мной приехала Юля.

А через два дня неизвестный мужчина привез мне мои документы и свидетельство о разводе.

Я тихо плачу, а Илья безмолвно сидит рядом.

За всю дорогу до дома он не сказал мне ни слова, как и я ему.

Даже мою машину-развалюху не обозвал корытом или ведром, ни одного оскорбления не прилетело и в мой адрес.

Я плохо понимаю, что он делает.

Думаю, Илья и сам не отдает себе в этом отчет — все, что касается меня, его раздражало и нервировало.

Я стираю последние слезы, чувствуя себя опустошенной.

Мне не стоило поддаваться эмоциям. Нужно было держать все в себе. Я знаю, как это делать.

И нет, это не было сильнее меня, просто я в тот момент утратила разом все силы на борьбу.

Илья останавливается около моего дома, глушит машину и вынимает ключи, но не отдает их мне, зажимая в руке.

— И что дальше, Лазарев? — спрашиваю тихо.

— Сама как думаешь?

— Падать в ноги с благодарностью не буду.

— Я знаю, — отвечает просто.

Решившись, поворачиваюсь к Илье. Он смотрит на меня. Смотрел всю дорогу, бросая взгляды, которые я чувствовала кожей.

Я все жду, что он будет злорадствовать, съязвит, сказав что-то в духе «ты сама заслужила то, что случилось с тобой».

Мне тяжело смотреть ему в глаза, но я не отвожу взгляд, и то, что я вижу, вызывает у меня неконтролируемую злость, потому что во взгляде Ильи чертова жалость!

— Хватит! — выпаливаю громко и четко.

Протягиваю руку и вырываю у Лазарева ключи, дергаю на себя дверную ручку и торопясь иду к подъезду.

— Тамара, — зовет он меня.

— Нет, — тонны моей злости вложены в одно короткое слово.

— Остановись, — он дергает меня на себя, и я тут же вырываюсь.