После нас ничего не осталось (СИ), стр. 20

Сажусь на пол рядом с девочкой:

— Взрослые делают много нелогичных вещей — например, думают о человеке, которого должны ненавидеть, слишком часто.

— Взрослые странные, — выносит вердикт.

— И не поспоришь. Почему ты тут сидишь?

— Я упала.

— Это плохо.

— И больно, вообще-то, — говорит немного обиженно.

Невольно улыбка трогает мои губы. Девчушка очень интересная. Какая-то слишком серьезная для своего возраста. Сколько ей? Лет девять?

— Мне было хорошо, я просилась погулять, но никто не разрешал, — говорит обиженно. — А я устала лежать, это скучно.

Я вижу на ее голове участок с выбритыми волосами — значит, девочку прооперировали.

Морщу нос:

— Да, понимаю. Лежать в больнице совсем не весело.

— Ты когда-нибудь лежала в больнице? — спрашивает с интересом.

Я опускаю взгляд на шрам на руке, провожу по нему пальцем. В тот день я лишилась не только возможности оперировать, но и потеряла своего ребенка.

— Лежала однажды, — признаюсь ей.

— Меня возили в коляске, потом я пробовала ходить на странной штуковине, и у меня получалось. А сегодня сама встала с кровати и взяла ходунки. Думала, погуляю, пока никто не видит. Потом я спряталась тут, потому что меня стали искать, а я не хочу обратно в палату.

— Такие скачки в самочувствии частое дело. Ты, конечно, поспешила встать на ноги самостоятельно. Ты же могла упасть с лестницы, понимаешь? — спрашиваю ее мягко, без осуждения.

— Да, — отвечает тихо, пожимая плечами. — Наверное.

Надо бы поскорее вернуть ее в палату и сказать Олейнику, что у него тут беглянка нашлась.

— Придется отвести тебя обратно в палату, — говорю с сочувствием.

— Жаль, — она поджимает губы и кивает на улицу за моей спиной. — Тут красиво. Мне пока вообще не разрешают выходить.

Я перевожу взгляд на листву деревьев, движущуюся от порывов ветра. Вроде бы мелочь, но когда лишаешься возможности выйти на свежий воздух, по-другому видишь многие вещи.

— Очень красиво, — снова поворачиваюсь к ней.

— Это дуб?

— Нет, думаю, это липа. Видишь кисточки? — кивает. — Мне жаль, милая, но нам надо вернуться.

— Только я, наверное, не встану, — сокрушается.

— Не переживай, я помогу.

Поднимаю ее за подмышки и тут же подхватываю за талию. Девочка обхватывает меня за шею, прижимается ко мне.

Я игнорирую боль, звенящую внутри от контакта с ребенком. Моему сыну было бы сейчас чуть больше девяти лет. Смогла бы я вот так поднять его?

Выхожу на лестничную клетку и замираю как вкопанная.

Лазарев, его люди и Олейник резко поворачиваются ко мне — у всех на лицах неподдельная паника.

А я только сейчас понимаю, чью дочь так трепетно прижимаю к себе…

— Соня! — Лазарев приходит в себя первым и подходит ко мне, аккуратно забирает у меня ребенка. — Соня, что ты учудила, вот скажи?

Он проводит рукой по ее волосам, а девочка доверчиво кладет голову ему на плечо, обнимает одной рукой за шею.

Обнимал бы он так нашего сына? Прижимал бы его к себе с такой же неподдельной, искренней любовью?

Ноги подкашиваются, и я кладу руку на стену, чтобы не съехать при всех этих людях на пол.

Моего сына не любили. От него отказались, как, впрочем, и от меня. Вот почему эта картина вызывает во мне липкую, острую боль, которая въедается так глубоко, что вырвать ее из своего сердца, из души невозможно.

— Мне стало грустно, папочка, — вздыхает девочка. — Пока охранники отвлеклись, я убежала сюда, а потом пришла тетя врач.

Соня отстраняется от своего отца и смотрит на него внимательно.

— Ты знаешь, что такое гормоны? Тетя врач их лечит.

Илья переводит на меня странный, слишком живой, переполненный эмоциями взгляд.

— Знаю, Соня.

— А я вот нет, — вздыхает. — И еще тетя врач сказала, что дерево, на которое мы смотрели, липа. Но мне кажется, все-таки дуб. — Соня опускает голову на плечо отца. — Я устала, папочка.

— Девочку нужно вернуть в палату, — начинает суетиться Олейник. — Ей еще нельзя вставать. Какого черта, Маша! Где тебя носило? — рявкает на медсестру. Полагаю, она должна была находиться рядом с девочкой.

Вся толпа идет к выходу, а Соня говорит тихо отцу:

— Тебя долго не было.

— Прости, малыш, мне нужно было уехать из города, — отвечает он ласково.

Каждое его нежное слово, обращенное к дочери, как удар ржавого гвоздя в мое сердце.

У меня могло бы быть все то же самое — его любовь к моему ребенку. Ласка и забота.

Но у меня нет ничего. Ни Ильи, ни ребенка, ни одного хорошего слова в мой адрес.

Мои губы, онемев, дрожат. В глаза словно насыпали песка.

Я сокрушена, и все, что мне остается, — вялая попытка игры на публику, в которой я демонстрирую, что со мной все в порядке.

— Тетя! — зовет меня детский голос, и я поднимаю взгляд. — Как тебя зовут?

Сглатываю и отвечаю хрипло:

— Тома.

— Как Том и Джерри? — улыбается.

Киваю ей и выдавливаю из себя улыбку.

Илья, бросив на меня странный взгляд, уходит.

А я соскребаю себя со стены, набрав в легкие воздух, почти бегом мчусь за своими вещами, сбрасывая на ходу халат.

Тороплюсь к машине, чтобы убраться отсюда поскорее, иначе меня вывернет от отчаяния прямо перед всей больницей.

Я вставляю ключ в замок зажигания, проворачиваю его снова и снова, но безрезультатно. Слезы потоком льются на руки, на колени, а проклятая колымага будто нарочно не слушается меня.

Открывается пассажирская дверь, и Илья садится рядом, рывком притягивает меня к себе.

Я утыкаюсь ему в шею. Новые незнакомые запахи окутывают меня, а его руки, словно полы защитного покрывала, закрывают меня, тесно вжимая в себя.

— Я знаю про твоего сына, — говорит он сдавленно и впервые за десять лет одно из моих желаний сбывается: я слышу искренние эмоции в его голосе, который произносит по-настоящему скорбно и отчаянно: — Мне жаль.

Глава 27.

* Илья *

За день до событий в больнице

— Илья. — Олег заходит в мой кабинет, делая немного медля у порога.

Восемь лет он работает на меня, и за это время я научился читать свою правую руку по одному лишь взгляду.

Несмотря на кажущуюся привычной безэмоциональность на его лице, я вижу также и другое — опасение, мгновение непонимания, озадаченность.

— Сегодня у тебя роль гонца с плохими известиями? — спрашиваю его.

— Что ж, я могу хотя бы надеяться на то, что ты не отсечешь мне голову? — кивает, коротко усмехнувшись, и подходит ко мне.

— Ты узнал что-то о Тамаре, — я не спрашиваю, понимая его реакцию по-своему.

— И не только о ней. — Олег смотрит на меня внимательно.

Уголок моей губы дергается, пальцы на руках сковывает предвкушением, финал которого мне не понравится.

— Ты узнал, куда исчезла карта Тамары?

— Я ее больше не искал. Это было не нужно — очевидно, что информация был уничтожена, а не изъята.

Я откидываюсь в кресле и расправляю плечи, киваю Олегу:

— Начинай.

Он тяжело опускается на стул, поднимает на меня взгляд, в котором почему-то читается сочувствие.

— Я не нашел карту, но нашел врача, оперировавшего Тамару Валентиновну. Она попала в аварию, ты знал? Примерно через три месяца после вашего развода.

Мое сердце сжимает словно тисками.

— Нет, — отвечаю на выдохе.

— Ребенок умер в утробе.

Закрываю глаза, чувствуя нестерпимую боль, пронизывающую самый центр груди.

Мне не должно быть больно — это был не мой ребенок, но реакция тела такая сильная, что я не могу ее контролировать. Самая настоящая стихия, которую мне не под силу усмирить.

Чувство сострадания, такое редкое в моем арсенале человеческих чувств, ставит меня на колени, заставляя признать собственное поражение.

Я должен принять новость холодно: моя бывшая жена, предавшая меня, потеряла ребенка. Чужого мне ребенка. Это не должно задевать меня.