После нас ничего не осталось (СИ), стр. 19

Значит, я все понял верно.

— Что? — выдыхает она, и я вижу в ее глазах подступающие слезы. — Что ты сейчас сказал?

Дыхание спирает, сложно набрать в легкие воздух, но я должен докопаться до правды.

— Скажи, Тамара, ты меня обманула и твой сын просто живет с отцом? Или твой ребенок действительно мертв? — мой голос прерывается, неожиданно даже для меня самого.

Тамара втягивает носом воздух, ее взгляд становится более яростным, и она выдыхает с неприкрытой злостью.

— Не смей лезть с такими вопросами в мою жизнь. Десять лет назад, вышвырнув меня из своего дома, ты потерял право задавать вопросы. Тебе нужны ответы? Ищи их сам, но ко мне больше не лезь.

Она поднимает подбородок. Выглядит при этом статно, гордо, и даже ее растрепанный внешний вид отходит куда-то далеко на второй план

— А теперь, Лазарев, пошел вон.

Глава 25.

* Тамара *

Я закатываю чемодан в квартиру и включаю свет.

Лампочка в люстре дергается в последней предсмертной конвульсии и с хрустом выключается.

— Замечательно, — выношу вердикт.

Иду в спальню, включаю там свет, опускаю чемодан на бок и принимаюсь его разбирать.

Уехать на две недели в другую часть страны было, пожалуй, лучшим моим решением. Воспоминания об этом отпуске будут со мной всегда — бескрайние просторы холодного океана, киты, скалы, косы вдоль побережья.

Возвращение в реальность оказалось болезненным.

В какой-то момент, попав в богом забытый небольшой населенный пункт действительно на краю света, я задумалась о том, чтобы переехать туда. Врачи там нужны, они прямо-таки на вес золота.

Это как побег от одного-единственного человека, я знаю. Глупо было бы отрицать, что мысль о переезде — лишь душевный порыв.

Я не слышала ничего о Лазареве две недели. Не видела его, сюда не доходила никакая информация.

Но мое время, которое я вымолила у Демьяна Родионовича, закончилось.

На что я надеюсь? Ну, пожалуй, на то, что Лазарев, завершив здесь свои дела, забрал дочь и перевез ее в Москву. За это время она должна была окрепнуть достаточно для того, чтобы осилить дальнюю дорогу.

Я вернулась в свою жизнь и уговариваю себя, что Лазарева в ней больше нет.

В отпуске мне звонили мои девочки, Жанна с работы. Звонил и Артем. Он вернулся в Москву, но пообещал приехать к нам снова. Надеюсь, не из-за меня.

Когда чемодан пустеет, я принимаю душ после дальней дороги и валюсь спать.

Вообще я должна была вернуться утром, но рейс задержали, так что я приехала глубокой ночью. Наутро у меня уже назначены пациенты, поэтому я сразу легла спать.

Сон не идет — адреналин до сих пор играет в крови, и я смотрю на потолок, на котором виднеется дорожка света от полной луны.

— Надеюсь, что больше никогда тебя не увижу, — произношу шепотом.

Внутри меня что-то противится словам, брошенным в безмолвную темноту ночи.

Я знаю, мои слова лживы, — я вру самой себе, потому что хочу совершенно другого.

Я хочу, чтобы он узнал всю правду о том, что было тогда. О том, что было после. Каждую секунду моей жизни, каждый самый страшный и темный ее момент.

Я хочу увидеть его лицо, когда он поймет все.

Я хочу видеть его падение в пропасть жестокого осознания реальности.

Принесет ли это мне облегчение? Да нет… может быть, игра и не стоит свеч, все окажется бессмысленным и вместо осознания я увижу безразличие.

Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Сон приходит тревожный, рваный. Просыпаюсь в поту под раздражающий звон будильника и иду в душ.

Собираюсь на работу как обычно. Так, словно он не появлялся в моей жизни.

На кухне ем овсяную кашу с чаем и смотрю на стену около двери. Там он целовал меня, а я, замерев, заставляла себя держать глаза открытыми, чтобы видеть его — человека, толкнувшего меня в спину.

Потому что закрой я глаза… возможно, сделала бы то, за что ненавидела бы себя сейчас, — ответила ему.

Дорога на работу, встреча с коллегами, раздача небольших сувениров. Дневная рутина затягивает меня, и я лишь рада этому.

Ближе к вечеру, когда поток пациентов заканчивается, иду в отделение нейрохирургии к Петру. У меня есть вопрос по моей пациентке, которой провели операцию в другом городе и она дала осложнение на эндокринную систему.

Оперировал однокурсник Олейника, мне нужно знать о его методах.

— Привет, — заглядываю к нему в кабинет.

— Привет, Тома, я ждал тебя, — я прохожу в кабинет, и Петр, улыбаясь, говорит: — Отлично выглядишь, отпуск пошел тебе на пользу!

— И не поспоришь, — киваю и останавливаюсь напротив него, протягиваю копии документов.

Мы сидим с Петром какое-то время, обсуждаем ситуацию и возможные пути ее решения; один из них — новая операция. Когда мы заканчиваем, я благодарю его и поднимаюсь.

— Том, а ты насчет дочери Лазарева ничего не хочешь спросить? — интересуется у меня, следя за моей реакцией.

— Она твоя пациентка. Не моя, — отвечаю твердо.

— Пока тебя не было, Лазарев справлялся о тебе у Демьяна Родионовича, — не сводит с меня взгляда. — Я случайно услышал, потому что пришел к нему подписать кое-что.

Струна, молчавшая две недели, неконтролируемо дергается.

— И что главный ответил? — отсутствие интереса больше не получается изображать.

— Правду. Что ты ты уехала в отпуск. Не знаю, чего он хотел от тебя, но определенно был в недоумении.

— В недоумении оттого, что узнал страшный факт — люди ходят в отпуск? — мой смех выходит неискренним.

— Прости, что лезу не в свое дело, но вас что-то связывает? Потому что Лазарев после разговора с главным наехал на свою шестерку.

— Петь, ты что же, сплетни решил собрать? — спрашиваю веселясь, лишь бы не показывать, что эта новость задевает меня.

— Не знаю, Том, — отвечает без улыбки. — Просто мне не по себе, понимаешь?

— Перестань, тебе не о чем переживать. Думаю, Лазарев просто испугался, что в случае отката в состоянии его дочери я буду далеко и не смогу вас проконсультировать. Не ищи заговор там, где его нет.

И поражаюсь тому, как складно у меня получается врать.

— Я пойду, — в последний раз улыбаюсь Петру и выхожу из его кабинета.

Ноги ватные и подкашиваются. Я иду по коридору мимо палат и сворачиваю к лестнице, но не спускаюсь по ней, а остаюсь на площадке — тут есть неприметная дверь на балкон, выходящий на задний двор больницы.

Выбираюсь на воздух, закрываю за собой дверь и опираюсь на нее спиной. В моем кармане лежат сигареты, к которым я пристрастилась в последнее время. Достаю пачку, закуриваю и прикрываю глаза.

Я фантазирую о том, как перебираюсь на Сахалин — максимально далеко от Лазарева, и забываю о его существовании.

Что тебе нужно от меня, черт возьми?

Оставь меня в покое.

Уйди из моей жизни, из моих мыслый, хватит мучить меня.

Сбоку слышится шорох. У стены стоит старый шкаф, и я заглядываю за него.

На полу сидит девочка, рядом лежат ходунки. И как я раньше не обратила на них внимания?

Тушу сигарету и сажусь на корточки перед девочкой.

Она смотрит на меня с интересом, изучая. У нее темные, немного вьющиеся волосы и совершенно контрастные зеленые глаза. Худенькая, бледная.

— Ты кто? — спрашивает меня звонким голоском.

— Врач. А ты кто?

Глава 26.

* Тамара *

— А я девочка. Ты какой врач? — спрашивает с очень серьезным видом.

— Эндокринолог.

— Что ты лечишь?

— То, что не видно, — гормоны. Знаешь, что это такое?

Девочка смешно морщится, задумываясь.

— Нет, не знаю. Я тебя раньше тут не встречала.

— Я работаю в другом отделении, сюда зашла поговорить с коллегой.

— Понятно. Ты курила. Курить плохо.

— Согласна, — вздыхаю с улыбкой.

— Если взрослые знают, что курить опасно для здоровья, почему они это делают?