После нас ничего не осталось (СИ), стр. 18

— Зачем ты пришел ко мне, Илья? — складываю руки в замок, не двигаясь с места.

Лазарев медленно, словно специально нервируя меня, поднимается со стула.

— Хотел посмотреть, как живет моя бывшая жена, — отвечает ровно и показательно осматривает кухню. — Ничего выдающегося в этой квартире нет.

Затем опускает взгляд на меня и снова делает шаг.

— Как и в ее хозяйке.

— Что ж, тогда, думаю, тебе стоит поторопиться к другой хозяйке, достойной тебя, — теперь уже я дергаю уголком губы, но лишь в легкой и предвкушающей улыбке. — Например, к матери твоей дочери.

Наверное, я играю грязно. Наверное, сейчас тот самый момент, когда мне стоит начать стыдиться собственных слов, но я продолжаю, видя вытягивающееся лицо Лазарева.

— Уверена, она создает отменный уют в твоем новом доме. — Я прикладываю указательный палец к нижней губе, на которой до сих пор осталась красная помада. — Хотя если бы у тебя была выдающаяся женщина, она бы не отошла от постели своего ребенка.

Лазарев пронзает меня колючим взглядом, от которого веет могильным холодом.

Что ж, хоть что-то у нас общее, не так ли?

— Что, Лазарев, куда дел свою мадонну? — сдержаться не выходит, и я выплевываю ему в лицо: — Так же, как и меня, блудницу, выставил за порог?

— Тебя это не касается, — рубит каждое слово, словно топором.

— Как и тебя моя жизнь. Мой дом, моя работа, мужчины, которые окружают меня. — Хочется плюнуть ему в лицо, схватить за грудки и встряхнуть так сильно, чтобы клацнули его зубы, чтобы все внутренности скрутило в жгут от боли. — Но ты продолжаешь приходит ко мне. Касаться меня. Разговаривать со мной.

Илья делает еще шаг ко мне. Следом еще один.

Бежать некуда — позади меня стена, и все, что я могу — вжиматься в нее.

Лазарев подходит ко мне вплотную. Он наклоняется надо мной, а я не свожу с него взгляда, не моргаю, не дышу. Только сердце в груди бьется с силой, пригоняя к щекам кровь.

Неожиданно рука Ильи взлетает вверх, и я не успеваю сделать хоть что-то, как пятерня ложится мне на подбородок, плотно сжимая его и в противовес этой грубости он аккуратно поднимает мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

Я бы могла назвать это нежностью, если бы Илья знал, что это такое.

— Твой проклятый рот, как много лжи он скормил мне?

Илья склоняет голову, приближаясь к моему лицу, а я хватаюсь за его руку, пытаясь сделать хоть что-то, но все безрезультатно.

Мы сталкиваемся взглядами. Я смотрю в пучину мрака, в котором оказался похоронен наш брак и наши отношения, наша любовь, и вижу только черноту и разруху.

Он проводит большим пальцем по моему рту, размазывая помаду, которую я наносила с ювелирной осторожностью, и наклоняется еще ближе, обдавая меня своим дыханием:

— Ты целовала его, этого идиота, который принес тебе цветы?

Сжимаю рот с такой силой, насколько это возможно, всем своим видом показывая, что не буду отвечать, и Илья принимает это как вызов.

Одна его рука так и держит меня за подбородок, вторую он опускает мне на талию, грубо сжимая ее, и впечатывает мое тело в камень своего. Не дав сделать вдох, накрывает мои губы в яростном поцелуе.

Глава 24.

* Илья *

Чертово время утекает сквозь пальцы, откидывая меня далеко назад, в то время, когда я впервые увидел ее.

Тамара работала в кофейне официанткой, а я зашел туда с другом, которого не видел несколько лет.

Она была одета скромно, в ней не было ничего вызывающего, кроме улыбки. Искренней, чистой, открытой — я не видел таких улыбок, обращенных ко мне.

Волосы у Томы были закручены в странный пучок, проткнутый карандашом.

Она казалась простой, без фальши, надменности, ее душа не была продана никому — чистая, незамутненная, она отражалась в свете глаз и мягкой улыбке, в ее открытом этому конченому миру взгляде.

Увидев раз, я больше не смог ее отпустить.

Тамара делала несколько попыток сопротивления, отказывала мне во встречах, наверняка опасаясь меня, но после сдалась.

И я ее уже никогда не отпускал.

Это «никогда» продлилось ровно десять лет, как раз до того момента, когда я, назвав ее лживой сукой, выставил за порог своего дома. Вычеркнул из своей жизни, избавившись от всех вещей, которые могли напоминать о ней.

Хаски, которых она так любила, — я подарил их ей в очередной год, когда она так и не смогла забеременеть, — скулили и смотрели на меня как на предателя.

Я запретил себе вспоминать о ней, о ее взгляде, голосе, губах, которые так любил целовать.

И все ради того, чтобы спустя десять лет, наплевав на собственные установки, вернуться обратно, к истокам, к воспоминаниям, от которых я решительно избавился много лет назад.

Я целую Тамару.

Целую так, будто задыхаюсь, а она кислород, жизненно необходимый мне. Кусаю ее губы, провожу по ним языком. Мои руки вжимают ее тело в мое так сильно, что она не может пошевелиться.

Запускаю руку в ее темные волосы, сжимая их у корней. Я схожу с ума, в голове туман, я потерял способность трезво мыслить.

Я должен был больше никогда не прикасаться к ней, не разговаривать с ней, не замечать ее. Так я думал эти десять лет, но стоило мне лишь один раз увидеть ее, услышать ее запах, посмотреть в глаза — и стены, что я воздвигал столько лет, пали.

Ее губы нежные, аккуратные, именно это мне в них всегда нравилось. Целую ее, заведомо зная, что делаю ошибку. Я должен остановиться, но не могу — мозг вопит, сопротивляясь, но это не помогает. Глушу голос разума в собственном сердцебиении, которое звучит с такой силой, что шумит в ушах.

Я кладу большой палец ей на подбородок, заставляя открыть рот, и она подчиняется. Мой язык проходится по ее зубам, губам, я чувствую ее дыхание на своей коже.

Мне хочется рычать от безнадежности, оттого, что мне нужно больше ее, но именно в этот момент я понимаю масштаб своего поражения, потому что Тамара… так и не отвечает на поцелуй.

Распахиваю глаза и встречаюсь с ее взглядом. В нем пляшет огонь.

Ненависть это, злоба, желание или все вместе, я не знаю.

Но отчетливо осознаю одно: пока я препарировал себя перед ней, показав собственную слабость, она не шелохнулась, не издала ни звука — ни стона, ни хрипа, ничего. Ее губы остаются приоткрытыми, язык спрятан глубоко.

Я подыхаю от чувств эмоций, а она… она что-нибудь вообще чувствует?

И словно добивая меня, Тамара спрашивает безэмоционально-холодно:

— Ты закончил?

Мне хочется убить ее. Встряхнуть со всей силы, вцепиться ей в волосы и потребовать одного — чтобы она сорвала свою чертову маску и показала мне, что подыхает от этой близости точно так же, как и я.

Признавая собственное поражение, я отступаю, выпуская ее.

Тамара выглядит до омерзения, до чертового сексуального помешательства чувственно. Ее губы немного припухли, помады на них больше нет, только натуральный их цвет — ярко-розовый. Волосы немного взъерошены, рубашка съехала с плеча, и виднеется тонкая полоска белья.

Поднимаю руку и демонстративно медленно провожу пальцами по своим губам, стирая остатки помады.

— Бездушную куклу целовать приятнее, чем тебя, — плюю в нее своим ядом, которого у меня накопилось вдоволь.

— Да? — она выгибает бровь и одаривает меня нервной улыбкой. — Мне показалось, ты получил что хотел.

Она делает шаг в сторону и отходит от меня, двигаясь в противоположную сторону, — подальше от меня.

Оборачиваюсь и замечаю, как Тамара проводит рукой по губам, то ли стирая мой поцелуй, то ли проверяя губы, не в силах поверить в то, что этот поцелуй действительно только что случился.

— Ты права, тебе показалось, — говорю равнодушно.

Полыхающее пламя в груди утолило свой голод, и я могу мыслить более трезво.

— В твоей квартире нет детской, — произношу холодным, почти безразличным тоном.

Тамара дергается от моих слов как от пощечины, не сумев преодолеть себя.