Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 83

Через пару минут «Ми‑4» вынырнул из‑за хребта. Он и впрямь шел низко, тяжело, молотя воздух с густым, утробным лязгом. Винты пригнули траву, закрутили пыль. Вертушка прошла над фортом, развернулась, зашла на посадку, коснулась земли метрах в тридцати от арки.

Мотор не заглох, хотя и сбавил обороты. Из кабины выскочил человек в летном комбинезоне, замахал руками. Следом выпрыгнули бойцы, исполняющие обязанности медбратьев с носилками. За ними появился наш военврач.

– Быстрее! – крикнул я. – Идите за мной.

Бойцы метнулись к арке. Я провел их в подземный каземат. Чуб уже приподнимал Румянцева. Санитары подхватили его, осторожно уложили на носилки. Майор медслужбы пощупал пульс, нахмурился.

Открыл свой саквояж, вынул стерильный бокс. А из него, завернутый в слой ваты заранее заготовленный шприц. Сделал графу укол. Потом поставил капельницу. Снова посчитал пульс. Покачал головой, выпрямился.

– Кровопотеря большая, – сказал он. – Надо делать переливание крови, срочно… Кто‑нибудь знает, какая у него группа крови?

– Вторая, – отозвался Чубаров, видать, единственный из нас, кто это знал.

– У меня тоже вторая, – откликнулся один из медбратьев.

– Отлично, – кивнул военврач. – Будем делать переливание в воздухе. Несите.

Они вынесли носилки наружу. Чубаров пошел рядом, держа капельницу. Я кинулся следом. У вертолета помогли медбратьям поднять носилки в кабину. Чуб передал одному из них флакон капельницы. Военврач поднялся последним.

– Всё? – спросил у меня пилот.

– Всё, – ответил я. – Летите.

Он кивнул, забрался в кабину. Мы с Чубаровым отбежали в арку ворот. Мотор взвыл, винты набрали обороты. «Ми‑4» оторвался от земли, качнулся, пошел обратно. Задрав голову, я проводил его взглядом. Пыль оседала на траву. Шашка догорала.

Вернулся во двор. Пальцун и Косарь вскрыли большой баул, который, видать, привезли на вертушке. Внутри оказался мешок с медикаментами, и, что гораздо приятнее, родные отечественные консервы, а также – вот сюрприз – свежий хлеб и не только.

– Гляди‑ка, – сказал Громов, который оказался тут как тут, словно учуял, вытягивая из баула красно‑белую жестяную банку. – Пиво «Budweiser». Американское. В Союзе такую баночку только в «Березке» возьмешь. А здесь, разве что у летчиков наших, что в Ханой мотаются, разживешься.

Я подошел к баулу. Громов протянул мне еще одну банку, а свою вертел в руках, разглядывая. Ну банка как банка. Жестяная, с яркой этикеткой. Правда, в ней не было привычного язычка, за который можно было потянуть.

Вытащив из ножен штык‑нож, я проделал в крышке банки две дырочки и понюхал. Пахло чем‑то знакомым, но с чужой, непривычной ноткой. Тем не менее, это было пиво, а не водичка из родника.

Вспомнилось, как отец рассказывал, что импортное пиво во времена СССР можно было достать только в закрытых спецраспределителях или через знакомых из Торгпредства. Мужики тоже вскрыли себе по банке и принялись с наслаждением прихлебывать.

В мешке жестянок осталось еще восемь. Я взял пару банок для снайпера и радиста, строго настрого наказав не забыть угостить Григорьева и Семенова. Верещагин, которому я занес банку, отхлебнул, крякнул.

– Хорошо пошло, – выдохнул он. – Это тебе не рисовая водка… В Союзе пиво в банках не выпускают, только в стеклянных бутылках… Ежели на рыбалку брать или на дачку, так еще натягаешься… Стало быть, трофейное или через красный крест перепало. Наши‑то летчики в Ханое с американцами не чокаются, но достать многое могут.

– Могут, – согласился я, чтобы поддержать разговор. – Главное, чтобы оно нам поперек горла не встало.

Оставив Вереска наслаждаться свалившимся с неба пивком, я поднялся на верхнюю площадку башни. Цой все также находился на позиции. Смотрел в бинокль на север, где за хребтом угадывалась долина.

– Держи, – сказал я, протягивая ему банку.

Он опустил бинокль, посмотрел на меня, потом на банку. Взял, повертел в руках. Молча достал нож, пробил крышку. Отхлебнул. Кивнул. Вот ведь до чего хладнокровный человек. Другие восторгаются, а этот глотает заграничное пойло, как воду.

– Американское, – решил слегка расшевелить его я. – Не брезгуешь?

– Пиво – оно и в Африке пиво, – ответил Кореец. – А тут и вовсе Азия. Какая разница, чье, если холодное.

Он сделал еще глоток, поставил банку на камень. Опять взял бинокль.

– Что видно? – спросил я.

– Пока ничего. Тихо. Только облака над хребтом собираются. К дождю, может.

Я сел на камень рядом с ним. Отхлебнул из своей банки. Пиво не было уж таким холодным, но все равно шло хорошо. После стольких дней духоты, когда чаще глотаешь собственный соленый пот, чем воду, глоток нормального пива казался почти роскошью.

Время шло. Я опять спустился вниз, проверил посты. Палец стоял на часах на северной стене, Григорьев – возле арки. Косарь маялся на западной. Семенов всматривался в знойное марево у восточного пролома, за которым я нашел Румянцева.

В форте нас осталось девять бойцов. Я, Цой, Громов, Верещагин, Пальцун, Косарь, Григорьев, Семенов, Чубаров. Не так уж и мало, если учитывать, что все крепкие профи. Откровенно говоря, спровадив партизан, я испытал облегчение. Только вот Графа не уберег.

К вечеру небо затянуло тучами. Пришли они с запада, низкие, черные. Птицы замолчали. Цикады тоже притихли. Только ветер шуршал в траве за стенами. В нашей ситуации, облачность – это прекрасно.

Я приказал выставить дополнительного наблюдателя на башне – Цоя сменил Громов. Сам остался на северной стене. Смотрел в сторону долины. Ждал. Непонятно – чего. Ночь скоро, авианалета, наверняка, не будет.

Стемнело. Огня не зажигали. Ели холодный «Завтрак туриста» с хлебом, который нам подкинули с базы. Хлеб был мягкий, с хрустящей коркой. Как же приятно было его есть, после осточертевших американских галет. Я отрезал по толстому ломтю каждому.

Ночью пошел дождь. Сначала мелкий, потом зарядил всерьез. Серо‑желтые стены форта потемнели, плиты стали скользкими. Я приказал бойцам спуститься в подземный каземат, оставив только двух наблюдателей, которых менял через каждые два часа.

Я бы не стал заставлять людей мокнуть. Ну кто в такую непогодь к нам сунется! Однако нельзя было забывать об убитом Графом лазутчике. Ведь кто‑то же его к нам послал. В этих джунглях нельзя было оставаться слепым и глухим.

К утру дождь стих. Выглянуло солнце и сразу начало жарить. Над мокрыми камнями поднимался пар. Я поднялся на башню, чтобы выяснить обстановку и застал Цоя, который лежал в проломе и смотрел в бинокль.

– Есть движение, командир, – доложил он. – Направление юго‑запад. В километрах трех отсюда.

Я тоже поднял свой бинокль. Между холмами, в серой дымке, тянулась колонна не колонна, а вот группа точно. Отсюда идущие выглядели, как муравьи, ползущие вдоль незримого химического следа. Ближе к нам, чем хотелось бы.

– Сколько насчитал?

– Тридцать. Может, больше. Идут по тропе. Прямо к форту.

– Может это местные крестьяне? – спросил я.

– Никак нет, командир. Вооруженные.

Я спустился в каземат, служивший нам спальней. Поднял всех на ноги. Вскочили, как положено солдатам, без почесываний и позевываний. Натянули не просохшую одежду, так как за ночь успели подежурить наверху все, включая меня.

– Южане идут с юго‑запада. Тридцать, или около того, человек. Будем встречать.

Похватали оружие. Его‑то, в отличие от себя, берегли от дождя. Приказал Пальцу и Косе занять позиции на западной стене. Чубу и Быку под аркой ворот. Сёме и Вереску – у восточного пролома. Гром и Кореец залегли на башне. Я взял на себя роль общей координации.

– Не стрелять без команды, – стало первой моей общей командой.

Ждали. Южане приближались. Теперь и я видел их отчетливо. Не рейнджеры, обычные солдаты армии Республики Вьетнам. Впереди месил еще не подсохшую грязь дозор из трех человек. За ними шлепала основная группа. Похоже, Харрисону не дали добро на авианалет.

– Подпустим ближе, – сказал я Громову, тоже припав к прикладу пулемета.