Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 82

Я кинулся по следу. Капли вели к пролому в восточной стене. За ним как раз был обрыв. Я выглянул. Внизу, метрах в десяти, на узком карнизе, ничком лежал человек. Да мать же их, «тигров», за ногу… Проворонили его сиятельство!

Спустился, цепляясь за выступы. Карниз был узкий, скользкий от росы. Румянцев лежал на боку, подтянув колени. Рубашка на спине пропиталась кровью. Я перевернул его. Он был жив. Дышал, хотя и тяжело, с хрипом. Глаза закрыты. В боку ножевая рана, на вид, глубокая.

В стороне, примерно, в метрах двух от графа, валялось еще тело. Это был южанин в форме ВСРВ. На вид, молодой, лет двадцати, не старше. Дохлый. Горло перерезано. Рядом обнаружился нож Румянцева.

Я присел, взял графа на руки. Он застонал, но не очнулся. Понес его наверх по узкой тропе, вьющейся над обрывом. Камни то и дело осыпались под ногами. Я добрался до пролома, перевалил его через край. Положил на камень.

– Чуб! – крикнул я. – Сюда! Быстро!

Чубаров прибежал, увидел кровь, охнул. Присел рядом, пощупал пульс. Нахмурился. Видать, дело было плохо. Эх, ваше сиятельство, как же вы позволили какому‑то сопляку себя зацепить?..

– Живой, но много крови потерял… – сказал Чуб, разрывая рубашку Румянцева. – Рана глубокая. Надо перевязать. И сделать укол.

– Сделай все, что нужно. Потом снеси в подвал. Пусть там полежит. И не отходи от него ни на шаг.

Чубаров достал из подсумка бинт. Я тем временем вернулся под обрыв и осмотрел мертвого южанина. Наверняка, разведчик. Пробрался по скалам, пока мы были заняты, проник во двор. Граф его заметил.

Поднимать тревогу было поздно. Румянцев выхватил нож. Южанин – тоже. Схлестнулись. Драка вышла короткой. Разведчик попытался свалить, прыгнул в пролом. Граф за ним. Спустились к карнизу и здесь, его сиятельство сплоховал. Пропустил удар в бок.

Падая, сделал выпад, перехватил клинком горло врагу. И тогда силы оставили Румянцева. Он рухнул рядышком с дохлым лазутчиком. Хорошо хоть в овраг не сорвался. Глядишь, выживет, но придется срочно эвакуировать. Давно я не связывался с базой.

Я забрал у мертвого документы, оружие. Пинком спихнул труп с карниза под обрыв. Будет чем поживиться стервятникам. Вернулся в форт. Чуб уже заканчивал перевязку. Граф по‑прежнему был без сознания.

– Как он?

– Плох. Кровопотеря большая, но жить будет… Если не начнется заражение.

– Тащи его в подвал. Уложи. Будь рядом.

Чуб кивнул, подхватил Румянцева. Я помог донести его до подвала, уложить на циновку. Чубаров остался ухаживать за раненым, а я поднялся на башню. Небо светлело. С юга послышался далекий низкий гул. Вертолеты.

– Приготовиться! – крикнул я.

Вертолеты приближались. Теперь я не только отчетливо слышал ритмичный лязг винтов и свист турбин, но и видел размытые на фоне восходящего солнца силуэты. Вертушки шли на высоте метров четыреста, медленно, как бы примериваясь.

– Не стрелять без команды! – напомнил я.

Первый «Ирокез» пошел на снижение. Пилот, видимо, хотел рассмотреть форт поближе. Он снизился до трехсот метров, потом до двухсот. Я видел его темный силуэт в лобовом стекле, видел ствол пулемета, торчащий из открытой двери.

– Огонь! – приказал я.

Громов приник к гашетке. «РПД» застучал, трассы ушли к вертолету. Пилот оказался проворнее, и увел вертушку в сторону. Трассеры прошли мимо. Второй вертолет дал залп по нам, но тоже не попал. Они нас не видели пока за зубцами парапета. И напрасно.

Цой выстрелил. Пуля пробила лобовуху первого «Ирокеза». Вертолет клюнул носом, пошел вниз, но второй пилот сумел его выровнять. Дымя двигателем, машина развернулась и пошлепала винтами на запад.

Вторая вертушка, прикрывая его, дала еще очередь, раскрошив у меня над головой один из зубцов, и тоже убралась. Мы отбили первую атаку, но и себя выдали с головой. Вопрос только в том, что они бросят против нас теперь.

– Неужто ушли, – пробормотал Гром.

– Пока – да, но скоро вернутся, с бомбами.

Когда вертолеты противника ушли. Я оставив бойцов наблюдать за небом, сам спустился с башни, прошел через двор к каземату, где Вереск сидел у рации. Он снял наушники, посмотрел на меня.

– Что‑нибудь от наших?

– Тишина. Только американцы переговариваются. Сплошные факи. Похоже, пилоты не ожидали такого отпора и дали слабину.

– Дай мне связь с базой.

Вереск переключил рацию на нашу частоту, вызвал базу, а когда ответили, протянул мне трубку. Я услышал голос дежурного и назвал свой позывной. Радист просил подождать. Снова ответили минуты через три, но на это раз сам Шубин.

– База, это Рэмбо, – сказал я. – Прием.

– Рэмбо, это База, – ответил капитан. – Слышу вас. Докладывайте. Прием.

– Квадрат сорок два – двенадцать. Старый французский форт. У нас тяжелораненый. Ножевое в бок, большая кровопотеря. Нужна эвакуация. Срочно. Прием.

– Рэмбо, вас понял, – после некоторого молчания отозвался Шубин. – Вертолет будет, но не раньше, чем через три часа. Раньше не получится… Как обстановка? Прием.

– Продолжаем выполнение задания. Только что отбились от двух вертушек. Ждем еще гостей, с бомбами. Прием.

– Что‑нибудь вам подбросить? Прием.

– Консервов и медикаментов. Прием.

– Понял вас. Сделаем. Держитесь. Как только борт поднимется, сообщу. Конец связи.

Я вернул микрофон Верещагину. Три часа. Многовато. Если американцы вернутся раньше, да еще на тяжелом бомбардировщике, нам конец. Правда, выбора у нас не было. Хотя нет, был. Можем погрузиться на борт «Ми‑4» и отбыть восвояси.

Только это не гарантирует того, что амерские самолеты не отыщут в горах колонну медленно бредущих партизан. Пока Харрисон думает, что все мы сидим в развалинах и огрызаемся, новых целей он искать не будет.

Выбросив из головы мысли о возможной эвакуации, я спустился в подвал. Чубаров сидел рядом с Румянцевым, менял повязку. Граф был бледен, как мел. Дышал – тяжело, с хрипом. Косарь стоял у входа, с автоматом.

– Как он? – спросил я.

– Худо, – сказал Чуб. – Кровотечение я остановил, но его сиятельство слаб. Нужно переливание, а это можно сделать только в госпитале.

– Наша вертушка будет здесь через три часа.

– Эти три часа граф может не протянуть.

Я присел на корточки рядом с Румянцевым. Взял его за руку. Холодная, как лед. Пульс совсем слабый, как говорят медики – нитевидный. Жаль будет, если такой человек умрет. Я привык к нему, как к старшему брату.

– Держись, Сергей Николаевич. Слышишь?.. Держись. Вертолет придет.

Не ответил. Скорее всего, не слышал. Даже веки не дрогнули. Я вспомнил, как он перекрестил меня перед выходом из Тьенкуана. «Храни вас Христос», сказал он тогда, будто прощался. Нихрена, мы еще с вами встретимся, граф Румянцев. И на этом свете.

Я поднялся, вышел. Взобрался на башню. Цой жевал галету, не забывая поглядывать на небо зорким оком снайпера. Правильно, если амеры пришлют «В‑52», то высматривать его надо будет в этой голубой, как выцветшая тряпка, вышине.

– Что видно, Кореец? – спросил я.

– Пока ничего, – проворчал снайпер набитым ртом.

– Ладно, – отмахнулся я. – Приятного аппетита.

Он кивнул. А я отошел к одному из проемов между зубцами. Прошел еще час. Потом еще. На верхней площадке появился Вереск поднялся ко мне. Вид у него был бодрый. У меня даже на душе полегчало. Должно же хоть в чем‑то повезти.

– Командир, база только что была на связи. Борт в воздухе. Будет через сорок минут.

– Добро.

Прошло еще полчаса. Наконец, я услышал гул. Низкие, тяжелые его раскаты наплывали с северо‑востока, перекрывая птичий щебет и обезьяньи вопли. Наш «Ми‑4». Я поднялся, выглянул из‑за парапета, глянул в бинокль. Пока не видно.

– Низко идет, прячется за хребтом, – прокомментировал Цой, вглядываясь в оптический прицел от «М1 Garand».

– Дым, – скомандовал я.

Громов, который тоже вскочил, услышав рокот родной вертушки, выхватил из подсумка оранжевую шашку, дернул кольцо и швырнул на край единственной пригодной для посадки площадки напротив ворот. Густой оранжевый шлейф поднялся над травой, поплыл вверх.