Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 73

Третий и вовсе лежит под домом в тенечке, посапывает, автомат валяется рядом. Часовой, правда, имел место быть. Сидит в двадцати метрах левее, на камушке, спиной к камышам. Скучает, бедолага. Еще один солдат маялся брюхом за ближним домом, справа.

Ладно, пусть пока мается. Я отошел обратно к своим. Тихонько свистнул. Гром, Сёма, Вереск, Кореец, Тху и Зунг выбрались из кустов, собрались вокруг. Я неторопливо сунул в песок окровавленное лезвие штык‑ножа, потом вытер его пучком травы.

– Двоих я убрал, – сказал я. – Чуть дальше еще пятеро бездельников. Думаю, всех их надо убрать до того, как я подам сигнал. Цой, Верещагин, сбегайте. И чтобы без пыли, без шуму.

Мужики кивнули и метнулись к ограде. Я достал ракетницу «ОСП‑30». Вставил – красную. Теперь надо ждать. Знаю, парни долго возюкаться не станут. Точно, через пару минут раздался свист. Я поднял ракетницу над головой и нажал спуск.

Тут же следом выпустил вторую. Красные звезды, едва заметные на фоне голубого неба взлетели и на мгновение повисли над деревней. Секунда… Две… Три… В это время мои бойцы вставляли магазины, передергивали затворы.

Началось. Со стороны севера и востока послышалась стрельба. «Черные тигры» и партизаны товарища Тхоанга пошли в атаку. Пора и нам. Я убрал «ОСП‑30» в подсумок, забрал у Зунга «РПД‑44», вручив ему свой автомат.

– Вперед!

Я кинулся к плетню, перепрыгнул через него и нажал на спуск пулемета. Прошелся длинной очередью по группе ВСРВэшников, бегущих, как я и предполагал, к северной околице Тигуэна. Они атаки с фланга явно не ожидали и закувыркались в дорожной пыли.

Справа меня поддержал Громов, врезав из своего «РПД» по тем, кто попытался развернуться и контратаковать нас. Красиво врезал, длинно, размашисто. Зунг открыл огонь слева, не слишком уверенно, но бил одиночными, добивая тех, кого не достали мы с Громом.

Часть выстрелов приходилась на бамбуковые стены хижин. Пули прошивали их, как картон, насквозь. И не напрасно. Сразу послышались крики. И – ответный огонь. Я толкнул свою связную в бок, потому что очередь едва не сбрила ее головку.

И метнул гранату. При этом накрыв нежное тельце девицы своей тушей. Шарахнуло. Стрельба из хижины прекратилась, да и хижины самой не осталось. Ее разметало в щепки. И тут же начался пожар.

– Держись за мною! – приказал я сомлевшей было партизанке. – Без приказа не высовывайся!

Она держалась за мною, как могла, но при этом не забывала высовываться и время от времени трещать из своей «М‑16». И не безрезультатно. Один вражеский солдафон попытался пырнуть меня штыком. Черед коротких хлопков и больше не пытался.

Судя по тому, как некоторые южане неожиданно валились навзничь с маленькими дырками в головах, Цой работал из уютного местечка, а не носился, как мы, по деревне. Выцелит противника, хлоп и тот мордой в несвежую буйволиную лепешку.

Хлоп и еще один кувыркается, снося хлипкую изгородь опустошенного курятника. Я сменил позицию – перекатился вправо, за куст. Оттуда метнулся во двор, где до сих пор стояла неразобранная пирамида с оружием.

К ней как раз бежала группа солдат, выскочивших из ближнего дома. Прятались, наверное. А теперь зачем вылезли? Совесть заела? Даже лениво было по ним стрелять. Так, дал очередь для острастки.

Двое упали, остальные нырнули было обратно, но Тху вдруг крикнула что‑то. Очень сердито. Даже у меня мурашки по коже побежали. Эдакая разъяренная тигрица, подружка того зверя, что подломил двух солдат на берегу, которые сачковали, предаваясь пьянству.

Вняли. Сразу задрали лапки в гору, испуганно глядя на эту маленькую фурию, которая для усиления воспитательного момента еще дала очередь поверх голов. Я даже испытал прилив гордости. Молодец девчонка. Моя школа.

И с этого момента стрельба стала стихать. Оставив одного из партизан стеречь пленных и оружейную пирамиду, мы с Тху выбрались на дорогу. По обочинам валялись тела. На окраине села еще шла пальба.

Видимо, часть уцелевших ВСРВэшников набились в два крайних дома на южной стороне и отстреливались оттуда. Без особого желания, надо сказать. Скорее, для проформы. Можно было бы метнуть туда пару гранат или дать несколько очередей из «РПД‑44», да я не мясник.

– Беги к Графу, – сказал я Зунгу, а связная перевела. – Скажи, чтобы подошел к этим вон домам с тыла и предложил сдаться. Не захотят, пусть на себя пеняют.

Зунг выслушал перевод, приложил чумазую ладошку к козырьку своей панамки и метнулся в сторону восточной опушки. Только босые пятки засверкали. Я махнул своим, чтобы залегли и крикнул:

– Не стрелять!

Через десять минут, из мятежных домов перестали огрызаться. Отворились двери и вояки стали выходить, бросая оружие в кучу. Рядом с ними тут же возникли ухмыляющиеся «черные тигры», во главе с невозмутимым Румянцевым.

Одного из сдающихся, его сиятельство, не слишком галантно схватил за шиворот и поволок ко мне. Южанин вырывался, но Граф держал его крепко. Когда они оба предстали передо мною, Румянцев сказал:

– Знакомьтесь, Рэм Витальевич, лейтенант Чан Ван Минь.

– Я должен сказать «Очень приятно»? – хмыкнул я.

– Нет. Просто этот Чан приказал своим солдатам драться до последнего.

В этот момент снова послышалась стрельба, но уже с северной стороны.

– Сергей Николаевич, будьте любезны, попросите господина лейтенанта, чтобы он приказал своим солдатам сдаться.

Румянцев встряхнул офицерика так, что у того зубы лязгнули и перевел ему мои слова. Тот плачущим голосом провизжал что‑то, а наблюдавшая за этой сценой связная перевела на английский для меня:

– Он говорит, сдавайтесь. Это приказ лейтенанта Чан Ван Миня. Сложите оружие и выходите с поднятыми руками!

Стрельба прекратилась. Из оврага полезли южане, откуда их пытался выбить товарищ Тхоанг со своими ребятами. А вот он и сам, держит на мушке сдающихся, не слишком им доверяя. Видать, у него были причины для этого.

И точно. Вдруг распахнулась дверь соседней хижины. И из нее выскочил еще один офицер – по крайней мере, если судить по нашивкам. В руке он держал «М‑26», зелененькую такую «лимонку», только без привычной нам осколочной «рубашки». Заорал что‑то.

– Говорит, он командир роты капитан Фао, – невозмутимо перевел Граф. – Убьет всех коммунистов.

– Ложись! – приказал я.

А сам прыгнул на этого придурка‑фанатика. Главное, не дать ему разжать пальцы. Фао попытался увернуться, но я сшиб его с ног, одновременно перехватив руку с гранатой, стиснув его пальцы в своем кулачище.

Южанин попытался вывернуться, но это у него никак не выходило. Тогда он попробовал плюнуть мне в лицо, промахнулся, но зато разозлил меня. Не отпуская его кулачка с «М‑26», я его перевернул на живот. Рука придурка, понятно, вывернулась из сустава.

Капитан заверещал, как подстреленный заяц. Ручонка потеряла хватку и я вытянул у него амерскую «лимонку», зажав предохранительную скобу. И только тут заметил, что кольцо на месте. Выходит, блефовал, гнида.

Я поднялся, сунул гранату в кармашек разгрузки. Фао все еще возился в грязи и хныкал, как обиженный ребенок. Оказалось, что Румянцев и не думал ложиться, хотя, если бы граната взорвалась, его бы посекло поражающими элементами, которыми начинена «М‑26».

Интересно, кто из нас чокнутый?.. Граф выдернул из грязи лейтенанта Чана и подтолкнул к капитану. Офицерик сообразил, что ему следует делать и помог подняться раскисшему командиру, и оба присоединились к остальным пленным, которых становилась все больше.

Партизаны Тхоанга собирали их со всего Тигуэна, выгоняя из оврага и с восточной опушки леса. Сам партизанский командир присоединился к нам с Графом. Протянул нам пачку трофейного «Marlboro», на которой не было изображения пораженного инфарктом сердца.

Пленных было не так уж и много. Хотя и не слишком мало. По крайней мере – среди тех, кто мог стоять на ногах. Они стояли грязные, оборванные, жалкие, как любые другие солдаты, которые предпочитают плен героической гибели.