Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 66

Я махнул рукой и потопал в баню, которая для солдата важна не меньше, чем кухня. Даже полноценный душ ей не замена, что уж говорить о сооружении, которое у нас на базе принято было называть «душевой кабиной».

Баня на базе была сооружением в высшей степени феноменальным, но при этом – предметом особой гордости всего личного состава. Соорудили ее еще до моего появления, стараниями старшины Сидорчука и двоих умельцев из числа вьетнамских рабочих.

Стояла она на отшибе, метрах в пятидесяти от кухни, у самой кромки джунглей, чтобы дым не досаждал и чтобы, в случае чего, можно было быстро смыться в заросли. Мало ли, вдруг вражеский авианалет?

Сруб был сложен из толстых бамбуковых стволов, обмазанных глиной, перемешанной с рисовой соломой. Крышу соорудили из пальмовых листьев, уложенных в несколько слоев. Никаких окошек и дымовых труб, только узкая щель под потолком. Топили баню по черному.

Как и положено, имелся предбанник с лавками и крючками для одежды. В парной печь‑каменка, сложенная из речных валунов. Топку соорудили из железной трубы. Сверху взгромоздили бочку. Нагретую воду черпали ковшами и выливали на раскаленные камни.

Вместо полков – деревянные решетки, на врытых в землю столбах. Под ними сделали сток для воды, выложенный камнем, чтобы не разводить грязь. В углу на почетном месте красовались веники. Настоящие березовые, привезенные из Союза.

Оные выдавали по особому распоряжению полковника Свиридова, и старшина Сидорчук следил за ними, зорче, нежели банкиры следят за своим золотым запасом. Без нужды не выдавал, а если выдавал, то едва ли не под расписку. С чего это сегодня такая щедрость?

В предбаннике сидели трое в кальсонах с православными крестиками на волосатых грудинах. Вахромей Парфенович Григорьев, Кирилл Трофимович Пальцун, и Дементий Силыч Косарь. Лишь Мелентия Ивановича Чубарова не было.

Все трое были «черными тиграми», ветеранами Индокитайской войны и настоящими русскими мужиками, прошедшими джунгли вдоль и поперек. Увидев меня, Палец молча кивнул и подвинулся.

– С легким паром, – сказал я.

– Пока только с холодным, – отозвался Бык. – Печку истопили, но камни еще не раскалились. Сидим вот, ждем.

Я разделся, повесил одежду на крюк. Тело покрылось мурашками. В предбаннике было прохладно, несмотря на жару снаружи. Сквозь щели в стенах тянуло сквозняком. Я поежился и мне тут же вручили фляжку.

– Рисовая? – спросил я.

– Она самая, – откликнулся Пальцун. – Не смирновская, конечно, но все‑таки…

– И долго мы будем рисовой водкой согреваться?

– Ждем старшину, он ушел за дровами, – ответил Коса. – Сказал, что бамбук плохо держит жар, надо подкинуть чего посуше.

Глотнув рисовой, я невольно вспомнил о полковнике Харрисоне, с которым пригубил этот местный напиток, а теперь амер сидит у себя на базе, как паук в банке, и вынашивает новые планы, которые опять придется срывать мне и этим мужикам.

– Огурчиков бы соленых, – мечтательно произнес Палец, принимая фляжку обратно. – И груздей…

– А ты их едал что ли? – спросил Григорьев.

– Приходилось, – отозвался Кирилл Трофимович. – Когда еще в «тиграх» служил. Один свояк привозил из Финляндии.

– Финляндия – это не Россия.

– Зато рядышком с нею, Матушкой, – вздохнул Дементий Силыч.

– Грят, нонче финны в Петербурх ездют в отпуск на автобусах, – проговорил Вахромей Парфенович. – Верно, командир?

Мне доводилось слышать, что финские туристы регулярно наведывались в советский Ленинград, чтобы побухать в волю. Особенно, в те времена, когда у них в Финляндии действовал сухой закон.

– Верно, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Счастливчики…

– А где водочку взяли, мужики? – спросил я, чтобы отвлечь их от ностальгии.

– У товарища Ти еще разжились, – ответил Бык. – Он нам задолжал. За патроны, которые мы ему оставили. Вот и расплатился.

– Ловкачи, – усмехнулся я.

В этот момент предбанник ввалился Сидорчук, с охапкой сухого бамбука и несколькими обыкновенными поленьями, которые он где‑то раздобыл. Старшина оглядел нас, хмыкнул, зашел в парную, где принялся заталкивать дрова в топку. Огонь загудел, пожирая сухое дерево.

– Ну что, орлы, – сказал старшина. – Сейчас будет жарко. Кто первый?

– Давай ты, командир, – сказал Пальцун мне. – С дороги – оно первое дело.

Не отказываясь, я взял веник, который протянул мне Сидорчук, торжественно, как орден, и шагнул в парную. Дверь за мной закрыли, и я остался в темноте. Только через щель в потолке пробивался тонкий луч света. Плеснул воды на камни.

Шипение, взрыв пара, жар ударил в лицо, обжег легкие. Я вдохнул – и почувствовал, как вместе с потом выходит усталость. Многодневная, накопленная в джунглях, в болотах, на перевалах, за все дни, когда я не мылся, не спал нормально, не ел по‑человечески.

Хлестнул веником по спине. Эх, хорошо! Кровь прилила к коже, мышцы расслабились. Я хлестал себя, чувствуя, как уходит напряжение и отступает то, что давило на плечи последние дни. Скрипнула дверь. Вошел Палец, без веника, сел на полок рядом, прикрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Давно в баньке не был.

– Я тоже, – сказал я.

А ведь и впрямь – давно. В последний раз, еще в ПВД, в трех километрах от передка. Посидели молча. Пар окутывал нас, жар проникал в каждую клетку тела. Кирилл Трофимович время от времени подливал воду на камни, и тогда парная наполнялась березовым духом.

– Слушай, командир, – заговорил он вдруг. – Ты вчерась, когда с этим Харрисоном толковал, обещал ему, что мы его отпустим?

И этот туда же! И чего это их всех заботит, о чем я толковал с амерским полканом? Они что, все записались в добровольные помощники комитета государственной безопасности? Странно… Ну, Громов – понятно, а Пальцуну‑то это зачем?

– Нет, не обещал, – ответил я. – Только я не пойму тебе‑то это зачем знать?

– Да незачем, звиняй, командир…

– Да нет уж, раз ты спросил, отвечу. Если бы мы попытались его удержать, янки могли открыть огонь по нашей вертушке. Ты можешь гарантировать, что даже если бы мы их всех положили, то смогли бы вытащить Сидорыча живым?.

Палец помотал головой. Потом сказал:

– А знаешь, что о тебе наши говорят?

– Что?

– Что ты малость чокнутый. В хорошем смысле… Прешь напролом, когда другие бы отступили. Берешь на себя риск, который другие бы не взяли. И при этом всегда выходишь сухим из воды… Граф говорит, что тебя сам Бог ведет. А Косарь твердит, что ты просто везучий.

– А ты что думаешь?

– А я думаю, что везение – это когда ты подготовился и дождался нужного момента. А у тебя – не везение. У тебя – расчет. Ты всегда знаешь, что делаешь. Даже когда кажется, что не знаешь. Просто не всем это видно.

Пальцун слез с полка, поддал еще пару и вышел. Я еще отхлестал себя веником, как следует, и тоже покинул парную. Пора и честь знать. Другим тоже надо мыться. Когда я вышел, весь красный, распаренный, нашего полку прибыло.

Григорьев и Косарь тут же нырнули в парную, оставив в очереди подваливших позже Семенова, Верещагина и Громова. Тот сидел в углу, набычившись и ни на кого не глядя. Увидев меня, совсем посмурнел. Видать, переживал втык от своего обожаемого особиста.

– С легким паром, командир, – сказал Верещагин. – Мы уж думали, ты там заснул.

– Не заснул, – ответил я. – Просто наслаждался.

Я вытерся полотенцем, оделся и вышел на свежий воздух. Солнце жарило вовсю. Джунгли галдели на все голоса, надрывались птицы и стрекотали цикады. Я постоял немного, вдыхая влажный воздух. Потом направился на кухню, пора обедать.

Проснулся, как обычно, сам, без будильника. Глаза открылись в темноте, тело само подсказало, что пора. На базе уже началась обычная утренняя беготня. Я сел, спустил ноги на пол, нашарил ботинки. Надел, зашнуровал.

На столе лежал чистый, выстиранный, высушенный аккуратно сложенный десантный комбез. Сидорчук организовал, пока я спал. Хорошо, надену, когда буду собираться. Солдат должен перед боем облачаться во все чистое, чтобы предстать на Суд Божий как подобает.