Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 55

– Зачем нам пилоты? – спросил Гром.

– Затем, что если Харрисон не прилетит сам – а он, скорее всего, не прилетит, потому что осторожен, – мы берем вертушку и заставляем пилотов везти нас к нему на базу. Советский офицер сдался, вертушка прилетела, забрала его – все штатно. Прилетаем на базу, а там уже решаем, как взять Харрисона. Прямо на месте.

– Командир, ты хочешь угнать американский вертолет и прилететь на нем к американской базе? – вслух удивился обычно молчаливый и невозмутимый Цой.

– Именно, – кивнул я. – Если мы заходим на базу на их же вертушке, связываемся на их же частоте, с их же позывными, они не сразу поймут, что что‑то не так. Мы войдем в зону, сядем, и там поработаем.

Ти, который слушал через перевод Румянцева, сказал что‑то. Граф перевел:

– Говорит, его люди могут помочь. Они знают место, где рейнджеры вероятнее всего замели. И могут вывести вашу группу туда незаметно для них.

– Добро, – кивнул я. – Пусть один из его парней покажет дорогу группе захвата. Второй проведет меня.

Ти кивнул, кликнул одного из своих, того самого семнадцатилетнего паренька с «мосинкой», который встретил нас возле дома командира местного отряда самообороны. Тот подошел, выслушал свое начальство, кивнул.

– Говорит, зовут его Зынг. Знает окрестности, как свои пальцы, – перевел Румянцев. – Выведет группу за полчаса. А вас, Рэм Витальевич, проводит Ван.

– Отлично. Значит, так. Вереск, Гром и Кореец, вы выдвигаетесь с Зынгом через полчаса. Занимаете позиции вокруг лагеря рейнджеров, но не ближе ста метров. Ждите моего сигнала. Как только я его дам, работаете. Не дам, не стреляете. Что бы ни происходило. Понятно?

– Так точно, – по уставу ответили бойцы.

– Граф, – повернулся я к Румянцеву, – как я уже говорил, вы остаетесь в деревне, поддерживать связь с местной самообороной и контролировать обстановку. Если что‑то пойдет не так, уходите в джунгли.

– Есть, командир, – ответил он.

– Все. Выполняйте!

Все, кроме графа и Вана, помчались выполнять. Даже Ти куда‑то пропал. Я остался на крыльце. Солнце стояло невысоко, бросая длинные косые тени через двор. Воздух был еще прохладный, влажный, пропитанный запахом дыма домашних очагов.

Несмотря на риск задуманной операции, я чувствовал странное, почти неестественное спокойствие. Не понять, то ли это моя выдержка, то ли привычка того, чье тело я теперь носил. Его рефлексы и его мышечная память и мое умение держать лицо, даже если мне не по себе.

А еще – эта странная способность организма. Три дня назад пуля чиркнула по предплечью, было болезненно, но терпимо. К утру от царапины остался только тонкий розовый след. Сейчас он и вовсе почти исчез.

Тело восстанавливалось быстрее, чем должно было. Не магия, не чудо, а лишь особенность, которую я старался не замечать. Однако сейчас, перед тем как приступить к исполнению, скажем прямо, безумного плана, воспринимал ее дорогим подарком свыше.

– Вы ведь не все им сказали, командир, – тихо произнес подошедший граф.

– Не все, – согласился я. – Не стал говорить, что не знаю, как поведет себя Харрисон. Умолчал о том, что мы играем вслепую. Ну и тем более о том, что у меня нет права на ошибку.

– Я хоть и не служил, как мой отец, но военных повидал на своем веку, – продолжал Сергей Николаевич. – Всяких разных… И бывших офицеров царской армии и французских и вьетнамских, но ни в ком не наблюдал такого странного сочетания рассудочности и авантюризма. Словно вас сам Господь ведет.

– Надеюсь, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Тогда храни вас Христос! – сказал Румянцев и перекрестил меня.

Я размялся. Подошел к колодцу, умылся холодной водой. Посмотрел на свое отражение в ведре. Лицо мое было мокрым, небритым, с темными кругами под глазами. Настоящий советский военный специалист, заблудившийся в джунглях и желающий сдаться.

Оружие я оставил Графу, и «АКМ» и «ТТ» и кольт, отнятый у Адамса, себе оставил только нож. Без стволов я чувствовал себя голым, но так будет меньше соблазна применить огнестрел. После того, как положим рейнджеров, недостатка в стволах и б/к не будет.

Перед выходом я остановился у калитки. Посмотрел на деревню, на хижины, из которых поднимался утренний дымок, на женщин, несущих корзины с рисом, на буйволов, лениво бредущих по тропинке. Все это надо по максимуму защитить.

– Пойдем, Ваня, – сказал я, своему мелкому проводнику.

Пацан кивнул, хотя, ручаюсь, понял только русский вариант своего имени. Правда, кто его знает, может от нас уже нахватался словечек. Парень он головастый. Ему бы после школы не в дозор с ружбайкой ходить, а книжки читать.

Снова через заднюю калитку нырнули в заросли слоновой травы, а дальше, обогнув болотце, в которое вчера вляпались рейнджеры, углубились в джунгли, огибая рисовые чеки, на которых уже виднелись согнутые спины крестьян.

Солнце стояло невысоко, тени были длинными, и можно было идти, не таясь, раз уж я типа пытался сдаться, но и показываться южанам на глаза раньше времени, я тоже не собирался. Сначала следовало оценить обстановку.

Мы с Ваней дошли до места, где тропа разветвлялась. Одна ветка вела к причалу, другая тянулась вдоль полей, к джунглям, куда вчера ушли рейнджеры, после того, как они понюхали наши следы. Дальше я не был и потому целиком положился на своего проводника.

Вряд ли южане расположились тупо у тропы, проложенной местными жителями. Им лишний раз светиться не резон. Значит, где‑то в этой чащобе должны быть укромные места, где можно затаиться да еще и принять борт, когда потребуется.

И такое место действительно нашлось. Ваня провел меня к нему через бурелом и заросли бамбука настолько густые, что казалось я со своими габаритами там просто не протиснусь, наконец, впереди показался обширный межгорный распадок. Я понял – пришли.

– Куай ве ня, Ван, – произнес я то немногое, что знал по‑вьетнамски, что в переводе значит: «Возвращайся домой, Ваня».

Он помотал головой, но я настойчиво повторил фразу несколько раз. Послушался. Скрылся в зарослях, тем более, что с его ростом и сложением это было несложно. А я двинулся дальше. И минут через десять «наткнулся» на вражеский секрет.

В кавычках, потому что загодя засек едва заметный силуэт рейнджера, засевшего в кустах. Будь у меня в тот момент другая цель, я бы убрал его так быстро, что он и пукнуть бы не успел, но вместо этого я ломился напрямик, как лось.

Риск, конечно, был. Ведь с перепугу дозорный южанин мог в меня и пальнуть, но вместо этого он задергался, не в силах решить, что ему следует предпринять. И заслышав треск в кустах, я задрал руки в гору и жалобно заблажил по‑английски:

– Don’t shoot! I’m a Soviet officer. I want to talk to the Americans, – то есть: «Не стрелять! Я советский офицер. Хочу говорить с американцами»

Засевший зарослях задергался еще сильнее. Я стоял с поднятыми руками, делая вид, что испуганно озираюсь, а на самом деле выглядывая, куда нырнуть, если у моего визави окончательно сдадут нервы.

Не сдали. Еще через минуту из зарослей вышел рейнджер. Невысокий, коренастый, в «тигровом» камуфляже, «М‑16» в его ручонках была направлена в мою сторону, но не в упор, а скорее поверх головы.

– Русский? – спросил он по‑английски.

– Да, – ответил я. – Советский военный специалист. Хочу сдаться американцам. Свяжитесь со своим командованием.

Коренастый смотрел на меня, не опуская ствол. Свистнул и через пару минут справа и слева возникло еще двое. Теперь куда‑либо нырнуть было бы несколько труднее. Разве что – вперед, на дозорного, подмяв его под себя по тигриному.

– Откуда ты знаешь английский? – невесть зачем спросил он.

– В школе учил, – ответил я. – Свяжитесь со своим командованием и передайте, что советский офицер хочет сдаться.

Недоуменное выражение на лице коренастого сменилось на алчное, ну или на похожее выражение. Еще бы! Полковник Харрисон обещал награду в пять штук баксов за любого русского, а уж офицер да еще живьем – это не просто удача, а поцелуй Будды в маковку.