Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 53

— Что теперь гадать, — ответил я. — А если не догадался, сделанного не воротишь. Да ничего. По следам можно только понять, что у причала топтались люди в ботинках. Мало ли кто это…

— Не просто люди в ботинках, — уточнил граф. — А мужчины в ботинках большого размера и, если судить по глубине отпечатков, довольно массивные.

— Это верно, — сказал я. — У нас с парнями обувка стандартная, так что наши следы не скажут, сколько нас и кто мы. А Харрисону это очень нужно знать.

И мы продолжили следить за рейнджерами. Троица обошла джунгли по краю рисовых полей. Здесь тропа раздваивалась. Одна ветка вела к причалу, другая в лес, в сторону, противоположную деревне.

Рейнджеры остановились, посовещались. Впереди идущий, который походу, и впрямь был у них за старшего, указал на причал. Двое других кивнули. Соглашались, значит, прислужники американского империализма.

— Идут к причалу, — процедил сквозь зубы Румянцев.

— Вижу, — ответил я.

Ваня тронул меня за рукав и быстро заговорил. Граф перевел:

— Говорит, знает короткий путь к причалу. Через бамбуковую рощу. Если пойдем сейчас, обгоним их.

— Веди, — сказал я.

Пацан скользнул в сторону, в густой бамбук. Мы — за ним. Здесь было суше, под ногами хрустели сухие стебли, но Ваня выбирал путь так, чтобы хруста почти не было. Я старался ступать туда же, куда ступал он. Граф двигался сзади, тихо, как тень.

Иногда я забывал, что этот человек — не профессиональный военный, а торговец стройматериалами. Правда, он воевал французами на стороне законного вьетнамского правительства. Так что не удивительно, что двигался он так, будто родился в джунглях.

Через несколько минут мы вышли к краю бамбуковой рощи. Отсюда причал был виден как на ладони. Настил из досок на деревянных сваях был пуст. Тхунг чай уже увели, но следы на берегу никто замести не догадался. Ну да, крестьян такие проблемы обычно не заботят.

Ваня показал на густой кустарник у самого края рощи. Я понял, что отсюда наблюдать будет лучше всего. Мы втроем пробрались к этим кустам и залегли в них, как хищные кошки у водопоя. Я поднес бинокль к глазам. Рейнджеры появились минут через пять.

Шли по самой кромке зарослей, поминутно оглядываясь. Выйдя к причалу, рейнджеры остановились. Старший присел на корточки, изучая землю. Провел пальцами по отпечаткам подошв. Потом посмотрел на воду, на сваи и берег.

Его коренастый напарник обошел причал по кругу, заглядывая под настил. Уж не знаю, что он там собирался разглядеть? Крокодила в обнимку с белым медведем, исполняющим на балалайке «Интернационал»?..

Третий солдат ничего не искал. Он стоял на стрёме, всматриваясь в сторону деревни. Я мысленно поблагодарил Ти за то, что тот не допустил, чтобы в округе шлялся мирняк. Деревня стояла тихая, пустая, как будто в ней отродясь не было ни одного вооруженного человека.

Старший из рейнджеров поднялся, достал из подсумка блокнот, что-то записал. Потом вынул карту. Сверился с нею. Показал своим. Коренастый кивнул. Третий, что был начеку, остался безучастным.

— Доложат, — прошептал Румянцев мне на ухо. — Следы есть, лодок нет, деревня пустая. Вывод — здесь была группа, но ушла.

— Или затаилась, — возразил я. — Думаю, они поймут, что следы свежие, а если лодок нет, значит приплывшие на них, либо ушли пешком, либо спрятали лодки и остались. Вопрос, какой вывод предпочтет сделать Харрисон.

Рейнджеры потоптались у причала еще с минуту. Старший снова что-то проговорил. Потом они развернулись и двинулись обратно — по тропе, в обход рисовых полей. Уходили. Тихо, спокойно, без суеты. Обученные, суки.

Я лежал в кустах, смотрел им вслед и думал. Если Харрисон решит, что мы ушли, он может снять наблюдение с деревни и начать искать нас в другом месте. Если решит, что мы затаились в Тьенкуане, пришлет следующий патруль, посерьезнее.

А может, и не патруль, а роту «джи ай» с вертушкой, базуками и пулеметами. И тогда оставаться в Тьенкуане станет нельзя. Ваня тронул меня за плечо. Я глянул на него. Пацан показал руками, что солдаты ушли, можно возвращаться.

— Подождем, — прошептал я, не заботясь о том, понимает ли он меня. — Пусть отойдут подальше.

Преследовать рейнджеров больше смысла не было. Я и так знал, что им известно о нас. Мы лежали еще минут десять. Рейнджеры скрылись за рисовыми чеками, растворились в мареве. Только тогда я шевельнулся, поднялся, отряхнул грязь.

— Домой, — сказал я Ване, а Граф перевел. — Другой дорогой.

Пацан кивнул и повел нас кружным путем через бамбук, чтобы не наткнуться на южан, если они вдруг решат вернуться. Ведь тогда их придется убить, и у американского полкана не останется сомнений. Нельзя раньше времени обнаруживать себя перед противником.

Когда мы подошли к дому Ти, солнце уже висело низко. Верещагин встретил нас у крыльца, молча протянул наушники. Я надел. Снова Харрисон, его мерзкий голосишко, мне уже скоро во сне станет сниться.

— «Сьерра-один», это «Комет», — бормотал он. — Повторяю, наблюдение за объектом «Тьенкуан» продолжать. Усилить наблюдение в секторе реки. При выявлении посторонней активности, немедленно доложить. Самостоятельных действий не предпринимать. Конец связи.

Я снял наушники, вернул радисту.

— Полкан приказал своим придуркам продолжать наблюдение, — сказал я. — Значит, не уверен, что нас здесь нет, но и лезть на рожон не собирается. Пока.

— То есть он сознательно перекладывает риск на южан? — уточнил Румянцев. — Пусть они ходят, смотрят, подставляются, если что.

— Именно, — кивнул я. — Американцы ценят своих бойцов. А южновьетнамские подразделения для них — расходный материал. Харрисон пришлет еще одну группу, может, две. Они будут ходить вокруг Тьенкуана, как собаки возле запертой двери, нюхать, царапаться, проверять, нет ли щели. А он будет сидеть у себя в тылу и ждать, пока они что-то найдут.

— Или пока мы сами себя не выдадим, — тихо добавил граф.

— Конечно. Поэтому сейчас самое опасное — это не те трое у причала. Самое опасное — это любой лишний шаг, любой звук, любая тень, которую заметят. Мы должны сидеть и быть тише воды, ниже травы.

Ти, стоявший чуть поодаль, слушал о чем мы говорим, хотя и не понимал ни слова. Когда я замолчал, он что-то коротко бросил одному из своих мальчишек. Тот кивнул и бесшумно скользнул в сторону околицы, видать, чтобы проверить посты.

— Его люди уже это поняли, — сказал Граф, проводив взглядом паренька. — Они ведь тут живут. Для них эта деревня, не просто точка на карте, а дом. И они знают, что если сюда придут незваные гости, уходить придется всем.

— Значит, они будут молчать, — подытожил я. — И мы тоже.

Где-то совсем близко, за террасами рисовых чеков, прокричала птица, резко, отрывисто, будто пробуя тишину на прочность. Я посмотрел на командира отряда самообороны, но он покачал головой. Понятно, это не сигнал, а просто птичий крик.

— Командир, — сказал Верещагин. — В эфире молчание. После того приказа, ни слова. Будто все затаились.

— Это хорошо, — ответил я. — Пусть молчат и пусть Харрисон думает, что тут никого нет, а его псы шастают вокруг и вынюхивают.

— Если они будут тут ходить и вынюхивать, — пробормотал Граф, — рано или поздно кто-то из них ошибется.

— Рано или поздно, — согласился я. — Главное, чтобы это «рано» случилось не с нами.

Ти снова что-то сказал, на этот раз чуть громче, и Румянцев перевел:

— Говорит, его наблюдатели уже знают тропы, по которым ходят чужие. Если те подойдут слишком близко, мы узнаем первыми.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у нас есть преимущество, если не в силе и в огневой мощи, то в знании местности. И в терпении.

Солнце уже садилось, и длинные тени ложились поперек двора, словно очерчивали невидимые границы. Деревня будто сжималась, становилась меньше и незаметнее. Жители потянулись с поля, гнали перед собой скот.

— Передайте своим «тиграм», — обратился я к графу. — Чтобы не скапливались в одном месте. Применим старую добрую традицию русской армии, стоять на отдельных квартирах.