Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 50

— Граф, — сказал я, — идем в поселок. Найдем кого-нибудь из местных властей. Передадим пленных, попросим врача для раненого.

Румянцев кивнул. Мы двинулись по тропинке, ведущей от причала к поселку. Я — с «АКМ», Граф — с «М-16». Оружие мы несли за плечами, чтобы местные жители не воспринимали нас как угрозу. Откуда им знать, что мы русские, а не американские разведчики.

Первым, кто нам попался, был старик, который гнал буйвола в сторону деревни, и при виде нас крестьянин остолбенел. Румянцев заговорил с ним по-вьетнамски, с мягкой улыбкой интеллигента. Старик выслушал, закивал, ответил длинной тирадой.

— Говорит, что староста живет вон в том доме с синей дверью, — перевел Граф. — Утверждает, что есть у них и врач, но живет на другом конце поселка. И еще говорит, что здесь бывает военный патруль Народной армии, раз в неделю, иногда реже. Последний раз был дня четыре назад.

— Хорошо, — сказал я. — Сначала идем за фельдшером, староста и все прочее — после.

Старик, выслушав от Румянцева несколько слов благодарности, покорно повел нас к дому фельдшера. Буйвол плелся следом, равнодушный ко всему происходящему, стараясь только не отстать от хозяина.

Врач, вернее, фельдшер, оказался молодым парнем, лет двадцати пяти, в очках и чистой, хоть и застиранной рубашке. Увидев двух вооруженных людей на пороге, он побледнел, но быстро взял себя в руки. Румянцев объяснил ситуацию. Очкарик кивнул и схватил сумку.

— Чуб, — окликнул я Чубарова, когда мы вернулись к причалу. — Фельдшер пришел. Пусть посмотрит Сидорыча.

Молодой вьетнамец присел на корточки перед раненым, осторожно отодвинул бинт, поморщился. Сказал что-то, обращаясь к Румянцеву. Тот выслушал его и, видимо, задал несколько наводящих вопросов, после чего заговорил по-русски:

— Говорит, воспаление, — сказал Граф. — Нужно промыть рану и сменить повязку. У него есть антибиотики, но лучше всего было бы показать пострадавшего хирургу. Говорит, если сделать укол сейчас, через сутки жар спадет. И лучше перенести Кравцуна в его дом, где за ним будет уход.

— Тогда перенесем, — сказал я. — Сколько нужно времени, чтобы раненый пошел на поправку, чтобы он смог самостоятельно передвигаться?

— Он говорит, что неделя, не меньше, — ответил Румянцев, выслушав новый ответ фельдшера. — Да и то, если не будет осложнений.

Я посмотрел на Сидора. Тот лежал на носилках, укутанный куртками товарищей, дышал часто и мелко. Лицо у него было серое, осунувшееся. Если тащить его дальше по реке — на перекатах, в этих расхлябанных тхунг чай — он может и не добраться до ближайшего хирурга.

— Добро, — решил я. — Несем Кравцуна к фельдшеру. Сопровождают Чубаров и Семенов. Пальцун охраняет пленных, покуда местная власть не решит, что с ними делать.

Румянцев перевел. Очкарик кивнул, не подавая виду, что нервничает. Его можно было понять. Наверняка учился где-нибудь в Ханое, а здесь ближе к югу, кроме амеров, скорее всего, какие-нибудь банды орудуют, которым коммунистическая власть не по вкусу.

— Остальные — со мной, — продолжил я. — Идем к старосте. Спросим у него, есть ли в поселке связь с внешним миром. Радиостанция, телефон — что угодно.

Чуб и Сёма взяли самодельные носилки с раненым и потащили их вслед за федьдшером. А Вереск, Граф, Гром и я двинулись по единственной улице Тьенкуана — пыльной и узкой, зажатой между низкими хижинами.

Из крохотных окон выглядывали любопытные глаза. Надо думать, мирняк. Женщины, дети, старики. Никто не выходил из дому, наблюдали, пытаясь понять, чего следует ждать от пришлых белых, да еще до зубов вооруженных.

Дом старосты отличался от прочих не только синей дверью, но и чуть более высокой крышей. Румянцев постучал. Дверь открыл невысокий мужик лет пятидесяти, с темным морщинистым лицом и взглядом исподлобья.

Впрочем, смотрел он на нас без страха, скорее, оценивающе, как человек, привыкший к тому, что в его дом приходят люди с оружием. Граф обратился к нему. Староста выслушал, кивнул, пригласил внутрь.

В доме было прохладно и пахло чем-то сладковатым — может, засушенными фруктами. На стене висел портрет Хо Ши Мина, рядом — грамота с печатями. Не спрятал перед нашим приходом, выходит, знал на чьей мы стороне.

— Граф, — сказал я, — спросите у него, есть ли связь с каким-нибудь административным центром?

Выслушав хозяина дома, Румянцев перевел ответ:

— Говорит, есть радиостанция у командира местного отряда самообороны. Командира зовут Нгуен Ван Ти. Живет он на другом конце поселка. Правда, рация китайская, старая, работает через раз.

— Китайская, — хмыкнул я. — Ну, на безрыбье и рак рыба… Значит, сначала — к командиру самообороны. Посмотрим, что там у него за рация.

В сопровождении старосты, мы двинулись к дому Нгуена Ван Ти. Сам факт того, что глава поселка шагал рядом с нами как равный, подействовало на жителей как отбой тревоги. Они уже не ныкались по своим хижинам, а высыпали на улицу и последовали за нами.

Дом командира самообороны оказался побольше остальных. Он стоял за оградой из бамбуковых кольев, во дворе возвышалась тренога с котлом, на веревках сушилось белье. У ворот двое парнишек вскинули допотопные ружбайки, похожие на мосинки.

Граф тут же заговорил с ними, спокойно, без суеты. Парнишка постарше — лет семнадцати — кивнул, опустил ствол, скрылся в доме. Через минуту вышел невысокий жилистый вьетнамец лет тридцати, с автоматом «ППШ» на груди.

— Вот это сюрприз, — не удержался я.

Еще бы! Пистолет-пулемет Шпагина, оружие, конечно, легендарное, но в этих джунглях он смотрелся столь же колоритно, как динозавр в зоопарке. Неужто и патроны к нему имеются?.. Мне приходилось стрелять из «ППШ» и я знал, как он себя ведет.

Румянцев обратился к товарищу Ти. Тот слушал молча, не перебивая, только иногда коротко кивал. Когда Граф закончил, командир местной самообороны повернулся ко мне. Откозырял, приложив пальцы к фуражке с красной звездой, сказал несколько слов.

— Говорит, рад видеть советского офицера, — перевел Румянцев. — Спрашивает, чем может помочь.

— Нам нужна связь с базой.

Румянцев перевел. Ти ответил не сразу — помолчал, потом что-то произнес.

— Говорит, рация работает через раз, но другой нет, — перевел Граф.

— Вереск, — позвал я. — Давай американскую.

Верещагин принес «PRC-25», установил на крыльце, поднял антенну на всю длину. Покрутил настройки, прислушался. Покачал головой.

— База не отвечает. Может, горы мешают. Может, расстояние… А скорее всего, мощности сигнала не хватает.

— А к его рации можешь подключиться?

— Можно попробовать. Ежели использовать ее, как усилитель, — Верещагин поглядел на китайскую рацию, которую Ти вынес из дома, она лежала в деревянном ящике, размером с небольшой чемодан. — О, «Тип 81»… Ладно, посмотрю.

Радист присел, вынул рацию из ящика, покопался, пощелкал чем-то. Потом — поднял голову.

— Можно попробовать… Хотя придется повозиться…

— Давай, — сказал я.

Верещагин принялся за работу, бормоча себе под нос. До меня долетали слова про нестабильность, конфликт частот, ограниченную дальность. Ти, который наблюдал за его манипуляциями с любопытством, сказал что-то и указал на крышу. Румянцев перевел:

— Говорит, сам залезет и повернет антенну. Только скажите, куда.

— На северо-восток, — сказал радист. — Граф, объясните.

Ти выслушал Румянцева, кивнул, схватил лестницу и полез на крышу. Через пять минут — махнул рукой, дескать, готов. Верещагин щелкнул тумблером, взял микрофон, нажал тангенту:

— Заря, Заря, это Геолог-один, — заговорил он, используя запасной радиопозывной. — Ответьте, Заря. Прием.

Он протянул мне наушники, я надел их, вслушиваясь в шорох помех. Верещагин повторил вызов еще раз, потом еще. Наконец, сквозь белый шум донесся слабый, едва различимый голос, произнесший:

— Геолог-один, это Заря. Слышу вас плохо. Повторите, Геолог-один. Прием.

Верещагин бросил на меня взгляд. Я кивнул. Радист прижал микрофон к губам: