Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 49

— Граф и Гром, скажите пленным, чтобы плыли ровно, не дергались и не барахтались. Ради их собственного блага.

Выслушав их, Фам перешел на лягушачий стиль. Кхай перестал молотить руками по воде и вцепился в бечеву, стараясь не шевелиться. Свояк тут же перестал ему помогать, сосредоточившись исключительно на своей шкуре.

Река сделала поворот. Берег здесь был низкий, илистый, заросший тростником. И на этом берегу, на песчаной отмели, грелось на солнце штук шесть крокодилов. Один — крупный, метра три, не меньше — лежал с открытой пастью, как будто ждал.

— Вот это уже не козье молоко, — пробормотал я.

Пленные, которые тоже увидели рептилий, замерли в воде. Хо вообще перестал плыть, вцепившись в бечеву обеими руками, и лодку, к которому та была привязана, начало сносить к берегу. Прямиком к крокодилам.

— Скажите ему, граф! — процедил я. — Пусть упрется ногами в дно и удержит лодку!

Румянцев перевел, но Хо, кажется, не слышал или не понимал. Видать, окаменел от страха. Лодку несло все ближе к отмели. Один из крокодилов — поменьше, метра два с половиной — скользнул с отмели и двинулся в нашем направлении.

— Кореец! — крикнул я.

Цой, сидевший в лодке Косаря, вскинул «СВД», прицелился. Выстрелил. Пуля, походу, угодила крокодилу в плоскую голову. Он вдруг выгнулся дугой и завертелся. Это послужило сигналом остальным.

Крокодилы, перебирая растопыренными лапами, метнулись к воде, мгновенно и беззвучно, как по команде. Пять гребнистых спин скользнули в реку и исчезли. Чтобы вскоре всплыть у все еще бьющегося в агонии сородича.

Хо очнулся, заработал ногами и руками. В дно южанин упереться уже не мог, ибо лодку с Вереском и Косой уже отнесло на глубину. Он плыл так, будто за ним и впрямь гналась вся преисподняя. Лодка, за которую Хо цеплялся, ткнулась в борт нашей с Графом.

Здоровяк-южанин ухватился за привязанный конец, как утопающий за соломинку. Мы прошли отмель. Крокодилы остались позади рвать подстреленного товарища, но спокойнее не стало. Вряд ли стоило рассчитывать на то, что эта шестерка была единственной на всю реку.

Река снова сузилась, берега подступили ближе. Левый был отвесным, глинистым, пронизанным корнями. Правый — пологим, песчаным, заросшим пальмами. Течение замедлилось, и вода в ней стала темной, почти черной.

— Вереск, — позвал я, — что в эфире?

— Тишина, — ответил тот. — Молчат. Может, чего-то ждут.

— Чего? — спросил Громов из соседней лодки.

— Нас, — ответил я за радиста. — Ждут, когда мы засветимся. Харрисон не дурак. Если он передал, что в этом квадрате может быть вооруженная группа, значит, кто-то может прийти, чтобы проверить. Вертушка, патруль, observation post — что угодно. Поэтому — тишина. Чем тише, тем лучше.

Река снова петляла, и на очередном повороте я заметил, что свояк, который плыл рядом с Кхаем, вдруг замедлился. Потом — закрутился на месте, медленно ворочая голову вправо, влево, глядя под воду.

— Ты чего отстаешь? — окликнул его Гром.

Свояк не ответил. Глаза его расширились, чумазая рожа побледнела. Он дернулся, как от удара током, и завопил. Так, как, наверное, не вопил за всю свою жалкую жизнь. Звук его голоса звучал нечеловечески резко, у меня даже в ушах засвербело.

Птицы, дремавшие в камышах и на ветвях деревьев по обоим берегам сорвались с места, что-то плеснуло в камышах, и даже Фам, привыкший держать себя в руках, шарахнулся от вопящего товарища, чуть не перевернув лодку с Чубаровым и Кравцуном.

— Ка сау! Ка сау! — завизжал свояк, отпихиваясь от чего-то под водой, молотя руками с такой бешеной скоростью, что брызги летели на метры вокруг. — Ка сау! Ка сау!

Глава 21

Кхай, рядом с которым только что плыл его визгливый свояк, тоже заорал и рванул к нашей с Румянцевым лодке. Цепляясь за борт, раскачивал ее так, что я едва сам не свалился крокодилам на закуску.

— Тихо! — рявкнул я. — Заткнитесь оба!

Они ни хрена, понятно, не поняли. Свояк выскочил из воды, как пробка, и полез в соседнюю тхунг чай к Верещагину. Тот, не долго думая, схватил его за шиворот, вытащил из воды и прижал к днищу.

— Лежать! — рявкнул он, тоже не заботясь о переводе. — Пасть разинешь, за борт скину!

Свояк с перепугу, видать, все усёк без перевода, ибо тут же обмяк, перестал дергаться, только трясся и хрипел. Палец тут же подхватил под руки Кхая, втащил в их с Громом лодку. За бортом остались только Фам и Хо, но те, походу, ничего не почувствовали.

— Что он орал? — спросил я у Графа.

— Крокодил, крокодил, крокодил, — перевел Румянцев, и выслушав сбивчивое бормотание свояка, добавил: — Говорит, что тот укусил его.

Лодка Пальцуна была рядом и я видел ногу южанина. По икре его тянулась длинная, но явно неглубокая царапина. Никто его не кусал, скорее, крокодил задел хвостом, содрав кожу. Понятно, что свояк этого не знал и был уверен, что рептилия захотела его сожрать.

— Не укус это, — сказал я. — Хвостом зацепило. Если бы крокодил взялся за него по-настоящему, ноги бы у него уже не было. И не только — ноги.

— Возись тут с вами, с придурками, — проворчал Пальцун.

Он достал из подсумка перевязочный пакет. Залил царапину йодом. Свояк шипел, но помалкивал. «Тигр» наложил повязку быстро и ловко. Южанин пробормотал что-то, глядя на воду, как на врага. Увидев это, Громов сказал ему что-то по-вьетнамски и тут же перевел:

— Я сказал ему, что если он еще раз так заорет, сам его в воду скину, пусть доедают!

Я усмехнулся. Хотя испытывал облегчение от того, что все обошлось. Однако стоило поторапливаться. Кровь в воде — это приманка. И если один крокодил не повелся, то на запах крови могут приплыть другие. И тогда уже станет не до шуток.

— Гребите, мужики! — сказал я. — Хватит крокодилов на живца ловить!

Река в этом месте опять обмелела и пленные, не дожидаясь повторного контакта с рептилиями, налегли на бечеву так, словно крокодилы уже хватали их за пятки. Тем более, что им пришлось тянуть и своих тоже.

Страх — отличный стимулятор. Фам, который все это время двигался молча, теперь затянул что-то протяжное и унылое. Хо подхватил. Их поддержали остальные южане. Кхай даже скользнул обратно в воду и ухватил свободный конец бечевы.

— Что скажешь, Иван? — спросил я у радиста. — Сможешь связаться базой?

— Далековато, командир, — ответил он. — Да и батареи садятся.

— Американская рация не потянет?

— Трудно сказать. Хорошо, если бы в деревне оказалась мощная радиостанция.

Река сделала поворот, и впереди, за излучиной, левый берег стал еще выше и ровнее. Показался деревянный причал на сваях и с настилом из досок. За причалом виднелись крыши нескольких десятков хижин, террасы рисовых чеков за ними и горы на горизонте.

— Причаливаем, — приказал я. — Гром, Палец, Коса высаживаются на берег первыми. Осмотреться. Если все чисто, свистните. Кореец, сними бурлаков с поводка, пусть лезут на берег сушиться.

Громов и Пальцун выпрыгнули на мелководье, держа автоматы наготове. Косарь двинулся следом, чуть левее, прикрывая тыл. Разведчики растворились в прибрежных зарослях, как будто их и не было. Через пару минут послышался короткий свист. Чисто.

— Выгружаемся, — сказал я. — Раненого аккуратно тащите. Сёма, помоги Чубу.

Семенов кивнул и вместе с Чубаровым подхватил циновку с Сидором. Кравцун застонал, когда его снимали на берег, но в себя не пришел. Походу, совсем худо мужику. Чуб приложил ладонь к его лбу, помрачнел.

— Командир, честно скажу, если в этом Тьенкуане нет врача, мы можем потерять Терентия Сидорыча, — сказал он. — Что я скажу его Авдотье, ума не приложу, — тихо добавил Чубаров, чтобы не слышали остальные.

— Очень надеюсь, что есть врач, — сказал я. — Или хотя бы знахарь.

— Знахарь не подойдет, — сказал Чубаров. — Хотя бы фелшер нужен… Я-то санитар, а не хирург.

— Будем искать, — пообещал я.

Пятерых мокрых, продрогших, злых южан выстроили на берегу. Фам стоял прямо, не глядя ни на кого. Кхай дрожал — то ли от холода, то ли от страха. Хо сопел. Чан прижимал больную руку к груди. Свояк радиста смотрел в землю.