Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 48

Такая рассортировка оказалась не случайной. Бойцы Румянцева выросли во Вьетнаме и умели управляться с местными лодчонками, у которых был свой норов. Это вам не байдарка и каноэ. Пленные, как положено бурлакам, дали бечеву, чтобы тянули по мелководью.

Навалились и поволокли. «Черные тигры», в насмешку, затянули: «Эй, ухнем!». Мои подхватили. Больше для разрядки, нежели чтобы поиздеваться над врагом и без того униженным. Правда, южане все равно не поняли шутки юмора.

Румянцев вскрыл американский сухпай, на который мы перешли, когда кончился тот, что мы захватили из дому, и мы с ним поделили его по-братски. Наши «бурлаки» не слишком-то надрывались, потому что мы шли по течению. Правда, иногда лодчонки царапали днищами.

— Судя по карте, дальше река будет шире, — сказал Граф, — скорее всего наших бурлаков придется либо отпустить, либо…

— Отпустить, и никаких — либо, — откликнулся я. — Надеюсь, Сергей Николаевич, — вы не верите в «зверства большевиков»?

— В свое время мне приходилось всякое читать в газетах, и во французских и в наших, эмигрантских, но кто же верит газетам, — дипломатично ответил Румянцев.

— Русская армия, она во все времена русская армия, — сказал я.

— Это верно, — согласился он.

Вскоре река и впрямь стала шире и глубже. Пленные уже не «шли бечевой», а брели по пояс в воде, ухватившись за борта тхунг чай. Не все, разумеется, а только те, что были наиболее нагружены.

Правда, капризная река порой внезапно обмелевала и на мелких участках приходилось выгружаться всем, кроме раненого Кравцуна и тащить эти «грибные корзинки» едва ли не на руках. Потом дно снова уходило на глубину и можно было возвращаться к прежнему порядку.

— К какому ближайшему населенному пункту мы выплывем? — спросил я у Графа, когда мы снова сидели в лодках.

Граф развернул карту на коленях, прикрыл от брызг рукой.

— В трех километрах вниз по течению — поселок Тьенкуан. Там, по идее, должен быть военный пост или гражданская администрация.

— По идее, или точно? — спросил я.

— Гарантировать я не могу, — сказал Румянцев. — Выбора у нас все равно нет.

— Ладно, главное, чтобы в этом Тьенкуане нашелся врач.

Лодки ползли по неспешному течению. Река петляла между низкими берегами, заросшими пальмами и бамбуком. Туман редел, сквозь него проступали очертания холмов на востоке. Где-то далеко, на юге, глухо рокотал водопад.

— Вереск, — окликнул я радиста, когда наши «корзинки» поравнялись. — Послушай, что там в эфире?

Верещагин кивнул. Включил рацию, принялся медленно поворачивать ручку настройки. прижал наушник, прислушался. Потом протянул через два борта наушники мне. Я надел их и стал вслушиваться в эфир. Сквозь треск помех и обрывки фраз донеслось:

— Сьерра-два, это Кингфишер, — произнес голос по-английски. — Выходим в район квадрата Дельта-четыре. Ждем визуального подтверждения присутствия противника. Конец связи.

Не, это не про нас. Другой квадрат, другая группа. Радист покрутил верньер, поймал другой канал. Снова голос, только уже другой произнес:

— Браво-шесть, доклад. Южновьетнамская рота завершила прочесывание участка семь. Ничего не обнаружено. Возвращаемся на базу. Конец связи.

— Тоже мимо, — буркнул я.

Еще поворот колесика и опять новый голос. Этот произносил слова резко, с явным раздраженнием:

— Орлиный глаз — Кометче. Визуальный контакт с подозрительными плавсредствами в квадрате Чарли-девять. Четыре лодки, движутся на юг. Запрашиваю разрешение на атаку.

Я пересказал это сообщение Графу. Сверившись с картой, он покачал головой, сказал обнадеживающе:

— Чарли-девять — это километров пятнадцать к востоку от нас. Не наш квадрат.

Я выдохнул. Не про нас, ладно. Наверное, партизаны, которым сейчас достанется, но помочь мы им не можем.

— Дальше, — бросил я.

Вереск покрутил верньер и я услышал следующий фрагмент переговоров:

— Танго-один — Танго-лидер. Замечено движение в деревне Кхыонгсо. Местные жители возвращаются. Оружия при входе не обнаружено. Предлагаю провести допрос и идентификацию.

— Кхыонгсо — соседняя деревня, километрах в пяти к северу, — сказал Румянцев, когда я ему перевел это.

— Ясно, — ответил я. — Надеюсь, не побьют мужиков.

Последний услышанный мною в тот момент результат радиоперехвата оказался самым любопытным, ибо я услышал знакомый знакомый голос. Кажись, это и был полковник Харрисон:

— Всем подразделениям. Операция «Тенистый лес» приостановлена до особого распоряжения. Американскому персоналу — отступить на базу. Силам ВСРВ — продолжать наблюдение. Не вступать в бой с превосходящим противником. Доложить о выявленных контактах. Конец связи.

Я отнял наушник, вернул Верещагину.

— Ну что там? — спросил тот.

— Походу, Харрисон свою операцию таки свернул, — сказал я. — Во всяком случае, своих янки он отозвал. Однако обезьянкам ВСРВшникам велел продолжать наблюдение. Значит, все-таки мое предупреждение в расчет принял. По крайней мере — пока.

— Думаешь, испугался? — спросил радист.

— Это навряд ли… — отмахнулся я. — Все-таки не строевой «джи ай», а «зеленый берет». Скорее счел нецелесообразным лезть на рожон, не оценив силы противника. Умный враг хуже глупого, но умный враг первым делом думает о своих людях. А Харрисон своих отозвал. Значит, сделал выводы. Вопрос — какие?

— И какие же? — спросил Граф, аккуратно складывая карту и пряча ее в свой планшет.

— Пока не знаю, — честно ответил я, — но то, что он не бросил ВСРВшников на зачистку — настораживает. Либо не знает, что нас тут горстка, либо прикидывает, куда мы пойдем. Река — она, знаете ли, в обе стороны течет, а то и в три, с учетом притоков.

— Значит, в Тьенкуане нас могут встречать? — нахмурился Румянцев.

— Могут. А могут и не встречать. Если Харрисон решил, что мы ушли в джунгли, а не поплыли по течению, у нас есть время. Правда, я бы на это не рассчитывал. Вереск, держи эфир в ушах. Любой разговор про реку, про лодки, про движение к Тьенкуану — сразу мне.

— Понял, командир, — кивнул Верещагин.

Я откинулся к борту тхунг чай, который чуть покачивался на мелкой волне. Течение заметно усилилось, и южане просто брели, цепляясь за борта. Фам шел ровно, как по плацу — зубы стиснуты, взгляд в воду. Кхай сопел, спотыкался, но свояк придерживал его за локоть.

Здоровенный, которого звали Хо, пыхтел, как паровоз на подъеме. Чан — тот самый, мелкий, с перебитым запястьем — держался одной рукой, больная висела, как плеть. Смотреть на него было неприятно, но жалости я не испытывал. Сам должен был думать, на кого рыпался.

Река здесь была пошире, берега отступили, и вода потемнела — значит, глубина. Пленные наконец перестали цепляться за борта и просто плыли рядом, держась за привязанные к лодкам концы бечевы.

Фам плыл брассом, Хо греб, как буйвол. Кхай барахтался, захлебывался, и свояк то и дело подхватывал его за шиворот. Чана пришлось втащить в лодку, чтоб не утонул со сломанной грабкой. Сердобольный Чубаров даже зафиксировал ему сломанную руку.

Верещагин, сидевший в соседней лодке, вдруг перестал крутить верньеры рации и глянул на воду. Потом — на меня. Я проследил за его взглядом. Метрах в двадцати, у правого берега, что-то скользнуло по поверхности — длинное, темное, бесшумное. И скрылось.

— Видел? — спросил Верещагин.

— Видел, — ответил я. — Крокодил.

— Их тут много? — спросил Румянцев, который тоже заметил движение и инстинктивно подтянул к себе ноги.

— Местные говорят, в этой реке — полно, — откликнулся Громов из соседней лодки, где он плыл с Пальцем, положив «РПД» на борт. — Особенно на тихих участках, где течение слабое. Зверюга неподвижная, как бревно, но набрасывается мгновенно.

— Та-ак, — протянул я. — Значит, наши бурлаки в зоне риска.

— А может, и мы, — добавил Граф, глядя на воду уже с явным беспокойством.

— Не факт, — ответил я. — Крокодилы на лодки не нападают. Слишком крупная добыча. А вот на человека в воде — запросто. Тем более, если он барахтается и шумит.