Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 46
— Командир, я бы остался…
— Иди, — сказал я. — Сидору ты сейчас нужнее, чем мне. Сам должен понимать, антибиотик — это не лечение, а только отсрочка. Довезешь его до врачей, исполнишь долг.
Чуб кивнул и скрылся в темноте. Шаги стихли. Остались мы вчетвером — я, Гром, Граф, Кореец — да связанный южанин, который тихонько скулил, привалившись спиной к земляной стене.
— Итак, — сказал я. — Против нас осталось четверо. Лейтенант Фам, свояк нашего пленного Кхай, Хо и второй Чан. По словам этого шкета, — я указал на трясущегося южанина, — Фам и Кхай в доме старосты. Остальные стерегут склад.
— Склад можно было бы сжечь, — проговорил Румянцев. — Да боекомплекта жалко.
— Жалко, — согласился я. — Партизанам эти патрончики очень даже пригодятся.
Я повернулся к пленному. Тот, хотя и не понимал русского, но при упоминании имени своего родича, допетрил, что речь идет и о нем тоже, и потому вжался в стену, как будто хотел просочиться сквозь землю.
— Послушай, — сказал я, и Граф перевел. — Ежели Кхай — твой свояк, ты хочешь, чтобы он остался жив? — Пацан закивал. — Тогда сделаешь вот что. Пойдешь к дому старосты. Скажешь лейтенанту Фаму, что наткнулся на партизан в тоннеле. Отстреливался. Отступил к южному выходу. А уж там твой отход прикрыл патруль, который преследует партизан до сих, а ты прибыл, чтобы об этом доложить.
— Спрашивает, а как же Кхай? — перевел его скулеж Румянцев.
— Если твой свояк не дурак, должен понять, что пахнет жареным и сделает то, что мы ему скажем.
— Говорит, Кхай его самого за дурака держит, но доверяет, — перевел граф ответное болботание пленного. — И все сделает.
— Хорошо, — я поднялся. — Значит, так. Кореец держи выход из дома старосты на мушке. Найдешь удобную позицию?
— Найду, — откликнулся Цой. — Здесь за сараем баньян растет с толстыми ветками.
— Ну значит, займешь позицию на ветках. Как только Фам или Кхай выйдут из дома — держи их на прицеле.
— Есть, командир, — откликнулся снайпер, взял «СВД» — свою, родную, которую не променял бы и на три «М-16», — и скользнул к лазу.
— Итак, товарищи, — продолжал я. — Когда ВСРВэшники выходят, хоть вместе, хоть порознь, Кореец держит их на мушке, мы с вами, Граф, вступаем с ними в контакт. В частности, потребуем, чтобы радист вышел в эфир, чтобы я мог передать информацию для полковника Харрисона.
— Какую же, если не секрет? — спросил Румянцев.
— Да не секрет. Хочу сообщить полковнику, что любое нападение на северовьетнамскую деревню закончится полным уничтожением его солдат, не зависимо от того, где они уродились, хоть в Айове, хоть в Сайгоне.
— Понятно командир!
— Ну а для начала мы познакомимся с лейтенантом Фамом.
Мы вслед за снайпером двинулись к лазу. Громов подталкивал в том же направлении и нашего пленного. Тот явно не хотел лезть наружу, видать, опасаясь получить пулю от своих, если что-то пойдет не так.
— «Гром», — сказал я, перед тем как взобраться по лестнице. — Держи склад на прицеле. Если начнется шум и оттуда выскочат ВСРВэшники… В общем, ты знаешь, что делать.
Громов молча кивнул, а когда мы выскользнули из сарая, тут же пристроил «РПД» на поваленном бревне. Теперь он мог не только двух солдат остановить, а целый взвод, которого в распоряжении лейтенанта Фама не было. Перед тем, как пустить вперед пленного, я сказал:
— Скажешь ровно то, что я велел. Ни словом больше, ни словом меньше. Если Фам дернется, мы будем стрелять без разбора.
Румянцев перевел. Пацан снова закивал, губы дрожали, но он уже не скулил — страх сменился тупой покорностью. В таком состоянии люди делают все, что велят, лишь бы оттянуть момент, когда станет по-настоящему больно.
— Веди, — коротко бросил я.
Мы двинулись к дому старосты. Дождь почти стих, но воздух был густым, тяжелым, пропитанным влагой и запахом гниющих листьев. Над деревней висела серая пелена, размывающая контуры домов.
Пленный семенил впереди, ссутулившись, будто надеялся стать меньше, и поминутно оглядываясь. Мы двигались за ним, держа дистанцию в три шага, чтобы не сбить друг друга, если вдруг начнется стрельба.
Дом старосты стоял на небольшом возвышении, окруженный низкой бамбуковой оградой. На веранде тускло светился керосиновый фонарь — его желтое пятно казалось неестественно ярким на фоне серой мглы.
Пацан подошел к крыльцу, остановился, сглотнул. Потом, словно собравшись с духом, громко постучал в дверь прикладом карабина, который мы ему дали, предварительно разрядив. Дверь приоткрылась. В проеме мелькнул силуэт — высокий, жилистый.
Кто именно — в такой мгле не разберешь, но явно не из крестьян. Пацан заговорил, стоя навытяжку. Я не понимал ни слова, но слышал, как пленный жалобно, торопливо и с подвыванием докладывает что-то. Должно быть, заливал заготовленную мной байку.
Человек на пороге замер, прислушиваясь. Потом резко распахнул дверь, вышел на веранду. В руке блеснул металл — пистолет. О чем-то коротко тявкнул, обращаясь внутрь дома. Через секунду из двери выскользнул второй, меньше ростом с наушниками на шее.
— Высокий это Фам, — шепнул Румянцев, лежавший рядом со мною за изгородью. — А второй — радист. Видимо, Кхай.
— Вижу, — ответил я.
Радист остановился рядом с Фамом, нервно теребя ремешок рации, висевшей у него на плече. Фам что-то резко спросил, Кхай быстро ответил, кивая. Я не понимал ни слова, но по жестам было ясно, докладывает, о чем-то, что касается радиосвязи.
Сверху, с ветвей баньяна, раздался сухой щелчок. Походу, Кореец плавно выбрал слабину спуска. Это был не выстрел, а предупреждение. Радист замер, будто его ударили током. Глаза расширились, пальцы разжались, наушники соскользнули и повисли на ремешке.
Фам среагировал мгновенно — метнулся обратно к двери, пытаясь нырнуть в дом. Вот только Цой тут же всадил пулю в доску веранды, рядом с головой лейтенанта. Щепки брызнули тому в лицо. Он отшатнулся, прижался спиной к косяку.
— Не шевелись! — рявкнул я по-английски, поднимаясь. — Брось оружие!
Командир ВСРВэшников медленно поднял голову, посмотрел на меня. По глазам было видно, что он не удивлен. Ну так давно должен был уже догадаться, что тот, кто уничтожает его людей одного за другим, рано или поздно придет и за ним.
— Ты кто такой? — спросил он на том же языке.
— Тот, кто еще не решил, стоит ли тебе жить, — ответил я. — Брось пистолет!
ВСРВэшник помедлил еще секунду. Потом разжал пальцы. Пистолет упал на доски с глухим стуком. Все это слегка напоминало голливудский боевик про того самого Джона Рэмбо, который «геройствовал» во Вьетнаме. Только с другой стороны баррикад.
— Теперь руки вверх, — сказал я. — И не вздумай делать резких движений.
Фам поднял руки. Его плечи были напряжены, пальцы подрагивали, то ли от страха, то ли от едва сдерживаемой ярости. Вот интересно, а где же эти героические защитники вьетнамской демократии, которых воспевали создатели боевиков?
— Граф, — скомандовал я. — Будьте так любезны, заберите у него оружие. И не сочтите за труд, обыщите.
Румянцев быстро, но без суеты подошел к лейтенанту, вывернул его карманы, снял с пояса нож, проверил, нет ли второго ствола. Действовал он на редкость ловко. Походу, не впервой ему пришлось поступаться графским достоинством.
— Чисто, — доложил он.
Я кивнул, не сводя глаз с Кхая. Тот стоял, опустив голову, будто врос в доски. Заметив мой взгляд, сам растопырил лапы, предлагая себя обыскать. Сергей Николаевич и простым южновьетнамским солдатом не побрезговал.
— Теперь ты, — сказал я, ткнув стволом в сторону радиста. — Рацию на пол. Медленно. И наушники сними. — Граф перевел. Радист послушно поставил рацию у своих ног, снял наушники, положил сверху. — Хорошо, — сказал я. — Теперь сядь. На колени. Руки на затылок.
Кхай опустился, не отрывая взгляда от меня. Я взял наушники и трубку. Сказал Румянцеву:
— Скажите ему, граф, пусть включит рацию и выйдет на частоту полковника Харрисона. Лишнего, чтобы не делал.