Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 4

Надо думать, что и мой полный тезка тоже был таким специалистом. Вполне вероятно, прибывшим в этих душные джунгли для выполнения особого задания. Его посадили в транспортник, перевозивший продовольствие и снабдили на всякий случай парашютом.

Случай, к сожалению, представился. Надо думать, что перевозивший пищевые концентраты «кукурузник» засекло ПВО противника, скорее всего, южных вьетнамцев, которыми командовали американские советники.

Командир самолета приказал моему предшественнику прыгать, что тот и сделал, но то ли высота оказалась недостаточной, то ли задело бедолагу чем-то, да только на дерево он спустился уже тяжело раненым, если не мертвым.

Висел так пару— тройку дней, начиная гнить на радость стервятникам, но потом случилось чудо — иного слова не подберу — и душа моя, отлетевшая от тела, придавленного бетонной плитой после взрыва, случившегося в XXI веке, влетела в труп советского военспеца, погибшего в джунглях Вьетнама в ХХ веке.

Все очень логично, не придерешься. Вот только как я буду выкручиваться, когда придется доказывать делом, что я тот, за кого себя буду вынужден выдавать? Впрочем, ладно. Главное, добраться до базы, а там посмотрим.

— Все, привал! — скомандовал Шубин. — Надо перекусить, да и военспецу не мешает подкрепиться. Он, небось, кроме киселя и сухого горохового концентрата три дня ничего не жрал.

Это он о ком?.. Обо мне, что ли?.. А о ком же еще?.. Военспец… Хорошо бы еще узнать — какой именно?.. Подрывник, пулеметчик, гранатометчик, оператор БПЛА — это я в свое время освоил… Правда, в эти годы с БПЛА напряженка…

Куда хуже, если мой предшественник был медиком или, скажем, специалистом по системам наведения зенитно-ракетных комплексов. В этих ролях я бы быстро спалился, а с другими задачами как-нибудь справлюсь.

Пока я свыкался с новым открытием, спецназовцы быстренько устроили привал. Костра не разжигали. Выставили охранение и каждый вскрыл свой сухпай. Со мною поделились банкой мясных консервов, галетами и шоколадом.

Я тоже выложил свои припасы. Правда, они никого не впечатлили. Когда я умял свою порцию, капитан протянул мне фляжку. Думал, там вода, а оказался коньяк. Понимая, что такой напиток в полевых условиях штука коварная, я глотнул лишь немного.

После нехитрого ужина, Шубин велел спать три часа. Чему я, откровенно говоря, только обрадовался. Не потому, что так уж устал, просто чувствовал, что мне нужно было время, чтобы свыкнуться с чужим телом, а во сне душа, глядишь, ловчее в нем устроится.

Я провалился в сон мгновенно, едва коснулся головой рюкзака, который мне любезно подсунул один из бойцов. В темноте я его не разглядел толком, только понял, что он здоровенный, как лось.

Проснулся я от металлического грохота, сыпавшегося откуда-то сверху. И еще не разлепив век, узнал этот звук. Он похож был на визг «болгарки», вгрызающейся в камень, постепенно переходящий в тяжелый, пульсирующий рокот, от которого екает в грудине.

Наслушался я таких в прошлой жизни, но здесь, в этой зеленой духоте, звук был все же немного другим — более резким и высоким, будто движок работал на пределе. Сквозь листву я и разглядел широкий, приподнятый спереди и с характерным горбатым профилем силуэт.

— Тихо, военспец, — шикнул на меня тот самый заботливый спецназовец. — Не шевелись и не дыши.

Я и так не шевелился. Знал бы этот парень, сколько раз мне приходилось прикидываться ветошью, когда надо мною зависала вражеская «птица». Это тебе не громоздкий «Сикорский Н-34», который промахнет метров на сто, прежде чем кто-нибудь на его борту прочухает, что в лесочке кто-то есть.

Уже рассвело и я отчетливо видел, как американская вертушка промчалась над кронами в том направлении, где спецназовцы ГРУ сожгли потерпевший крушение «Ан-2». Наверняка, их за этим и послали, а спасение какого-то военспеца — это уже так, приятный бонус.

Не вставая, я повертел головой, разглядывая своих спутников. Самый молодой из них, с тонкими усиками над губой, держал РПК наготове и не сводил глаз с удаляющегося американского вертолета.

Рядом с ним залег «заботливый». Он был плотный, широкоплечий, коренастый, с квадратной челюстью. Поигрывал штык-ножом, таким же как у меня, только в его пальцах тот выглядел перочинным. Вот ведь здоровяк-то, точь в точь боец ММА!

Третий был худым, с вислыми тонкими усами и узкими глазами, как у татарина. Он приладил к плечу «СВД» и медленно водил стволом, отслеживая движение удаляющегося вертолета. Самым старшим оказался четвертый, у него на висках поблескивала седина.

Немолодой мужик провожал вертушку, разглядывая ее в бинокль. Вынимающий душу звон рубящих воздух винтов отдалился, скрывшись за грядой холмов. Впрочем, не надолго. Это мы пробирались через джунгли полночи, а вертолету туда и обратно — минут десять, не больше. Вот уже гул лопастей опять усиливается.

— Кажись, вертушка возвращается, командир! — сказал самый старый в группе.

Все присутствующие, включая меня, снова рухнули в папоротники. «Сикорский Н-34» и впрямь возвращался. Походу, обнаружив на месте советского самолета одно пепелище, командир американского геликоптера решил, что пора тащить шасси обратно на свою базу.

Нас он, слава Богу, не заметил. Иначе мог бы шарахнуть сверху чем-нибудь. Не шарахнул, пошел рубить воздух дальше, удаляясь на юго-восток. Шубин дал знак и все четверо поднялись, обступили меня, с любопытством, но без насмешки разглядывая.

— Будем знакомиться, Борисов, — сказал командир. — Я, как уже сказал, капитан Шубин, Дмитрий Николаевич. Молодой, сержант Громов — наш пулеметчик. Этот здоровяк — лейтенант Верещагин — радист. Рядовой Цой — снайпер. Рядовой Семенов — сапер-подрывник.

— Давно из Союза, Рэмчик? — поинтересовался вдруг здоровяк радист, хлопнув меня по плечу.

Я молчал. Хотя и без дополнительных пояснений понимал, что это значит — «из Союза». СССР я не застал, родился уже в 1998-м, но сказать об этом не мог. В лучшем случаем, эти парни сочтут мои слова за неуместную шутку.

— Верещагин, передай на базу, что объект с нами, — приказал Шубин.

Радист снял со спины ранец с рацией и принялся готовить ее к передаче. При обращении с этим громоздким устройством, сноровку великан проявлял завидную. Я бы уж точно запутался во всех этих тумблерах.

Когда радист окончил передачу сообщения и свернул свою «переносную радиостанцию», мы продолжили движение. Утро еще сохраняло прохладу, но солнце потихоньку вылезало из-за лесистых вершин, обещая жаркий денек.

Путь лежал через узкую долину по которой текла совсем уж мелкая речка, видимо, приток той, тоже не слишком широкой реки, на берегу которой упокоился экипаж «Ан-2». После пробуждения, лейтенант дал мне попить из своей фляжки, в которой была обычная вода.

Я не прочь был бы припасть губами к прохладной, весело перекатывающейся через валуны, речной струе, но Верещагин, заметив мой непроизвольный порыв, покачал головой и снова протянул свою фляжку.

— Янки всю округу химикатами загадили, — вполголоса пояснил он. — Так что пить местную воду не стоит.

То, что по здешним джунглям прошлись какой-то химией, я и сам видел. Сочная зелень сменилась на оранжево-желтую, словно внезапно наступила осень. В траве, которая рассыпалась от малейшего прикосновения, не шуршали жуки и змеи.

Даже вездесущие москиты, казалось, избегают этих мест. Стволы деревьев покрывали зловещего вида белесые наросты. Было видно, что растительность либо уже мертва, либо медленно умирает.

Мы шли еще около часа. Отравленная зона осталась позади, и джунгли снова стали живыми — влажными, шумными, кишащими мошкарой. Я шел вторым за Шубиным, стараясь ступать по его следам.

Громов, пулеметчик, топал сзади и не сводил с меня взгляда. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как мы познакомились. Чем-то я ему не нравился. А вот Верещагин, напротив, старался держаться рядом и даже подсказал, где лучше перешагнуть через гнилой ствол.

— Спасибо, — сказал я.