Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 37

День прошел в подготовке комсомольских активистов к завтрашнему бою, благо инструкторов у нас прибавилось. Я разбил всю команду на четыре группы, назначив «тигров», как наиболее опытных бойцов, их командирами.

А вечером, после ужина, граф вдруг разоткровенничался, начав рассказывать о себе. Я не возражал. Каждый снимает напряжение перед боем по своему. Мы сидели на веранде дома старосты, попивая чаек и Румянцев рассказывал:

— Мой отец, граф Николай Сергеевич Румянцев, родился в Санкт-Петербурге в 1895 году, в семье потомственных военных. Он окончил Морской корпус, служил на крейсере «Алмаз». В 1918 году, когда началась гражданская война, оказался в Севастополе. В 1920 году, как и многие офицеры Черноморского флота, отбыл в эмиграцию — сначала в Константинополь, потом в Бизерту в Тунисе, где русская эскадра стояла на якоре несколько лет. Там он и встретил мою матушку, Елену Николаевну Полозову, дочь полковника царской армии. Она была медсестрой в лагере для беженцев. Я родился уже в Париже. Это случилось в 1926 году. Мы жили в пригороде, отец работал таксистом по ночам, мать — в швейной мастерской. Он говорил по-французски с легким акцентом, но так, что его принимали за своего. Я вырос в Париже, но дома всегда говорили по-русски. Отец очень хотел, чтобы я знал язык, на котором говорили его предки. Он брал меня с собой в русскую церковь, я слушал его разговоры с другими эмигрантами о том, что они потеряли, и о том, что сохранили. В 1935 году отец получил предложение от старого друга, который обосновался в Сайгоне — там была работа на строительстве дорог и мостов. Мы уехали из Франции в Индокитай. Мне было девять лет. Я запомнил, как мы плыли на пароходе почти месяц. Я стоял на палубе и смотрел, как темно-синяя океанская вода становится другой — зеленой, теплой. В Сайгоне мы поселились в доме с большим садом, где росли манго и папайя. Я учился во французской школе, но дома меня учили любить все русское. Я помню, как отец показывал мне карты России, говорил о Петербурге, о Неве, о том, что он никогда не вернется туда, но что я должен помнить, откуда мы. В 1941 году, когда мне было пятнадцать, отец получил концессию на разработку молибденовых рудников в провинции Фанранг. Мы переехали туда, я часто ездил с ним в горы, смотрел, как работают вьетнамские шахтеры, как строится лагерь. Он назвал шахты в честь моей сестры и матушки — «Вера» и «Елена». Я не знал тогда, что это будет длиться недолго. Когда японцы вторглись в Индокитай, мы ушли в джунгли. Отец организовал сопротивление — он хорошо знал местность и местных жителей. Мы прятались в джунглях, жили в пещерах, часто голодали. В 1945 году отец попал в плен. Через три месяца его освободили, а вскоре мы узнали, что мой дядя Игорь, который тоже воевал в этих джунглях, был убит японцами, заколот кольями. Я видел его тело. Эта семейная трагедия не помешала мне воевать на стороне Вьетнама против его врагов. После войны все изменилось. Японцы ушли, французы вернулись. Отец попытался восстановить рудники, но контракты были аннулированы — все, что мы строили, было потеряно. Мы продали дом, машину, мебель и моя семья уехала во Францию. А я остался. Мне было двадцать лет, я был взрослым. Я полюбил эту землю и ее людей. Вьетнам стал моей третьей Родиной. Две первых — это Россия и Франция. Я работал на строительстве дорог, потом начал торговлю строительными материалами. Меня знали в Сайгоне и в Ханое, в деревнях и в городах. Я стал сотрудником вьетнамской разведки не потому, что меня кто-то попросил, а потому, что я видел, что происходит. Я видел, как убивают людей, как сжигают деревни. Я не мог оставаться в стороне. Когда началась война, я уже знал, с кем я. Я был русским, но я был и вьетнамцем. Это была моя земля, и я защищал ее так, как мог. В 1954 году, после Дьенбьенфу, я понял, что французы уйдут, но придет кто-то другой. И не ошибся. Пришли американцы. Я стал работать с партизанами и разведкой Народной армии. Помогал, чем мог. А когда в 1965 году появились советские специалисты, я понял, что это шанс. Я не мог сражаться так, как они, но я мог помочь тем, кто сражается. Я знал дороги, тропы, деревни. Знал, кому можно верить, а кому — нет… Теперь вы знаете, кто я. Я не герой. Просто человек, который остался там, где он был нужен. Я больше, чем просто граф и эмигрант. Я — часть этой земли. И я останусь здесь, пока есть силы.

Когда мы распрощались с Румянцевым, чтобы выспаться перед завтрашним боем, я решил проверить посты. Все-таки часовым нашим не старше двадцати, а день выдался тяжелым, как бы не заснули.

Ночь была ясной и тихой. Дрожали в струях прозрачного воздуха звезды. В такую погодку бы гулять с девушкой, а не проверять не дрыхнут ли часовые. Ну, у каждого своя судьба… Пацаны пока не подводили.

Правда, пришлось некоторым объяснить без слов, что в военное время часовой не должен торчать на виду, а вести скрытное наблюдение за вверенным ему участком. Обойдя всех, я отправился в дом старосты, чтобы хоть немного поспать.

Не успел я сделать и десятка шагов, как чьи-то руки обвили мою шею.

Глава 16

Утро встретило нас туманом. Он висел над рекой, плотный, белый, как молоко. Тху выскользнула из моих объятий и скрылась в нем, как будто и не было у нас жаркой ночи.

Ладно. Пока все это побоку. Я поднял бойцов по тревоге. Тем более, что вот-вот должны были появиться ВСРВэшники. И следовало их перехватить подальше от деревенской околицы. Лучше всего, у брода через речку, что снабжала здешние рисовые чеки водой.

Подхватив миномет, пулемет и более мелкое вооружение и б/к, мы скорым шагом вышли к реке. Слоновая трава на берегу стояла мокрой, и каждый шаг отдавался глухим шлепком.

Мы заняли позицию на правом берегу еще затемно. За ночь мои бойцы успели оборудовать основной рубеж за вывороченными корневищами деревьев, которые, видать, навалило тайфуном. Стволы лежали внахлест, образуя естественный бруствер высотой по грудь и выше.

За ним они вырыли ячейки, присыпали землей. Сверху накрыли срезанными ветками и длинными пальмовыми листьями — с воды позицию не увидеть. Справа, в бамбуковой полосе, установили миномет. Цой и Верещагин навели по дальнему берегу, выставили углы.

Громов с пулеметом залег на левом фланге, у термитника, прикрывая подход сверху. Семенов и двое «тигров», Коса и Палец — в центре, с автоматами.

Я и Румянцев разместились на правом фланге, у старого пня. Тху с ребятами залегли в глубине, за бамбуком, в резерве. Чуб и Сидор ушли на левый берег, в рисовые чеки. Их задача вести фланкирующий огонь, если пехота попытается отойти назад через реку.

Туман начал подниматься, когда дозорные — двое парней из деревни — бесшумно скользнули к нам. Глаза у них стали по пять копеек, как у персонажей анимэ, сразу стало видно, что они что-то увидели.

— Идут. По левому берегу. Авангард четверо, за ними колонна. Метров двести, — перевел Граф их сбивчивый доклад с вьетнамского на военный русский.

Я приник к брустверу, всматриваясь в туман и вслушиваясь в тишину. Сначала долетели звуки — шарканье шагов и плеск воды. Потом из молочной взвеси проступили силуэты. Четверо солдат в касках, с «М-16» наперевес, переходили реку по броду, щупая дно ногами.

Видать, тоже что-то почуяли. Во всяком случае, они остановились на нашем берегу, осмотрели опушку бамбукового леса. Один из них махнул рукой — «чисто» и солдаты вошли в заросли и остановились, вслушиваясь. Затем тот же вояка снова махнул рукой.

Понятно — кому. Через реку двинулась основная группа. Походу, сорок человек. Тащили два пулемета «М-60» и миномет. Шли плотной колонной, дистанция между солдатами составляла два— три шага. Не, их командир не ждал засады.

В самом построении чувствовалась его уверенность в том, что здесь их никто не ждет. Я поднял руку, сжал кулак. Гром у термитника нацелил пулемет. Кореец и Вереск навели миномет. Сёма плавно передернул затвор. Граф затаился у пня, сжимая автомат.

Когда авангард южан вышел на середину русла, я опустил руку. Сухо хлопнула минометная мина, и через секунду раздался взрыв в середке вражеской колонны. Заорали раненые. Тут же взревел пулемет Громова, заставив пехоту противника кинуться в рассыпную.