Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 28

— Солдаты армии США, — начал я. — Вы находитесь на территории независимой Демократической Республики Вьетнам. Если вы хотите вернуться живыми домой, складывайте оружие и возвращайтесь на свою базу. В противном случае, буду вынужден приказать открыть по вам огонь.

Смысл моего спича дошел до них не сразу. Один из «джи ай» вскинул было винтарь, но тут со стороны крыши сарая сухо щелкнул выстрел из «СВД» и «М-16» вырвалась из рук недоумка и свалилась в пыль, явно в непригодном для дальнейшей эксплуатации состоянии.

«Зеленый берет» сразу поднял руки в гору, а из тени вышел здоровяк Верещагин, с двумя «АКМ» наперевес. Адамс, находясь уже на грани истерики, повторил мой приказ и его подчиненные покидали стволы мне под ноги.

— До свидания, господа! — напутствовал я америкосов, когда они двинулись к деревенской околице, а радист, не опуская стволы «Калашей», взялся их проводить. — Надеюсь, больше я вас здесь не увижу.

— Ловко ты, Рэмчик, — сказал Верещагин, вернувшись. — Я думал, сейчас такая пальба начнется, что мама не горюй.

— Могла и начаться, — сказал я, — но эти парни решили, что лучше остаться в живых.

Убедившись, что незваные гости убрались, жители деревни выбрались из укрытий и начали скапливаться на площади перед сараем. Из толпы выбрался старик. Приблизившись, сообщил на ломаном английском, что он староста, спросил, за кого им Будду молить?

Я ответил, чтобы Будду молили за Россию, а нас неплохо бы покормить и напоить. Староста сразу принялся кланяться и улыбаться. Потом начал отдавать приказы на родном языке. Деревенские женщины засуетились, забегали. Я свистнул Цою, чтобы спускался.

Старик пригласил нас в свой дом. Нам дали умыться. Усадили за большой стол. Со всей деревни стали таскать блюда местной кухни. Наш повар на базе уже успел меня приобщить и к супу фо бо и к лапше бун ча, а здесь добавились еще и салаты и какие-то рулетики с начинкой.

Еды было так много, что я сказал старосте, что мы лопнем, если съедим все это и предложил позвать деревенских ребятишек, пусть уплетают. Старику не очень понравилась эта идея, но и отказать дорогому гостю он был не вправе, но выполнил мою просьбу своеобразно.

Захлопал в ладоши, и толпа деревенских, наблюдавших за нашим ужином, расступилась. Из-за спин женщин вышла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Худощавая, с длинными черными волосами, заплетенными в тугую косу.

Одежда на ней была простая, домотканая, синяя, с красным шарфом на поясе. Я уже видел такой у бойцов Вьетнамской Народной Армии, которые появлялись у нас на базе. Однако кроме шарфа у этой девушки был еще значок с красным флажком и желтой звездой.

Староста что-то сказал ей на своем языке. Слов я не понял, но ясно было, что он ее о чем-то просит. Девушка подняла голову, посмотрела на старика, потом на нас. В ее взгляде не было робости. Она сказала короткую фразу, отрывисто, и замолчала.

Староста замахал руками, заговорил быстрее, но она явно опять ответила отказом, и голос ее звучал твердо. Потом произошла какая-то трудноуловимая перемена в ее поведении, она вдруг улыбнулась лукаво и запела.

— О чем она поет? — спросил я, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Ну это не трудно понять, — усмехнулся Верещагин и подхватил песню прекрасной вьетнамки, только уже по-русски:

Вьетнама юность! Родина зовет

Единодушно выступим вперед!

И, прошлым нашим боевым гордясь,

Юг, Север пусть живут, объединясь.

— Не знал, что ты вьетнамский понимаешь, — сказал я.

— И ты бы понимал, если бы прибыл к нам раньше, — откликнулся радист. — Это же песня вьетнамской коммунистической молодежи, замполит нам приказал наизусть ее выучить, чтобы радовать гостей.

— Я стишки да песенки с детсада не разучивал, — сказал я.

— С Гусевым еще не то разучишь, — вздохнул Верещагин. — А девчушка-то молодец, комсомолка, боец отряда самообороны.

— Об этом тебе тоже замполит рассказал?

— Нет, не замполит, а пятна ружейной смазки на ее ладошках.

Я присмотрелся. Иван оказался прав. Девчушка точно имела дела с оружием. И хорошо, что мы америкосов прогнали. Обрати внимание на руки этой красотки сержант Адамс, не поздоровилось бы ей.

Допев песню, вьетнамская комсомолка уставилась на меня, сложив руки на груди. В глазах ее не было ни капли страха. Скорее, наоборот. Показалось, что она хочет мне что-то сказать. Я повернулся к старосте и спросил, кто это такая? Он ответил, что это Тху, его внучка.

И добавил, что она училась в Ханое, а теперь вот здесь в деревне учит, что власть надо уважать, потому что она добрая, народная, стоит не за хозяев и монахов, а за нас, простых, земледельцев.

— Спасибо за песню, Тху, — сказал я девушке, поднимаясь из-за стола. — Хотя ты не обязана была нас развлекать.

Ее дед сунулся было переводить, но Тху отмахнулась, посмотрела на меня и ответила уже по-английски:

— Я понимаю тебя. Я училась в Ханое.

— Руки у тебя в оружейной смазке, это опасно, — сказал я.

— Ты прогнал американцев. Я видела, пряталась за колодцем. Зря ты не пострелял их, хотя и мог бы.

— Мог, — не стал спорить я. — Только на убийство своих солдат, они бы ответили бомбежкой.

— А на бомбы их у нас есть свой ответ! — гордо заявила комсомолка.

— И какой же?

— Идем, я тебе кое-что покажу.

Глава 12

Я поднялся и пошел за ней. Тху повела меня на околицу деревни туда, где возвышалась стена джунглей. Вьетнамская комсомолка двигалась легко, почти бесшумно, обходя лужи и корни, которые я едва замечал в сгущающихся сумерках.

Мы прошли мимо колодца, за которым она пряталась, свернули за сарай и остановились у старого, полуразрушенного амбара, уже опутанного лианами. Стены его были покрыты мхом, а крыша явно просела.

Тху оглянулась на меня, потом отодвинула циновку, которая висела у входа. В отблесках заката я увидел обычный земляной пол, усыпанный гнилой соломой. Девушка опустилась на колени, отодвинула доску, и я разглядел черный прямоугольник входа.

Оттуда дохнуло сыростью подземелья. Комсомолка взяла бамбуковую лестницу, что валялась у стены, спустила ее в отверстие, потом легко скользнула вниз, совершенно пропав из виду, как будто ее и не было. Потом снова выскочила наверх.

— Спускайся, — сказала она. — Только осторожно.

Я нащупал ногой первую ступеньку. Встал ногой, перенес на нее тяжесть тела. Лестница скрипела, но держала. Внизу пахло сырой землей, плесенью и дымом. Тху спустилась следом, и доска закрылась за нами, отрезав свет.

В темноте я услышал, как она чиркнула спичкой. Вскоре, затеплился язычок в керосиновой лампе, и стал виден вход в тоннель. Узкий, метра два в ширину, с бамбуковыми подпорками через каждые несколько метров. Стены были обмазаны глиной, пол утоптан.

В стенах были выкопаны ниши, заставленные ящиками и мешками. В одной из ниш я заметил два старых карабина. Понятно, схрон и укреп в одном флаконе. Приходилось самому такие копать на Донбассе или отбивать у противника.

— Мы строили это три года, — гордо сообщила Тху. — Всей деревней. Выход из тоннеля за холмом, у старого баньяна. Если американцы придут, мы уйдем через лес, а они будут думать, что мы спрятались в домах. В тоннеле могут укрыться сто человек, а уйти вообще все.

— Странно, — сказал я. — Вроде не душно.

Комсомолка подняла керосинку к потолку и язычок пламени заколебался. Оказалось, что в потолке есть несколько вентиляционных отверстий, походу, замаскированных снаружи. Ну да, во времена, когда нет еще дронов с тепловизорами, такие приспособы прокатывали.

— На полпути к выходу мы сделали комнату для оказания помощи раненым, — продолжала рассказывать внучка старосты. — И прорыли еще один выход — к реке, но он пока завален.

Я прошел вперед. Тоннель был достаточно высоким, чтобы не ползти, а идти, хотя и на полусогнутых. Местами он расширялся, превращаясь в небольшие камеры, где можно было сидеть или лежать. В одной из них я заметил карту — нарисованную от руки.